Он был плечистый, крепкий, с широкой костью, и, выпрямившись, будто заслонил собой добрую половину рябиновой кроны за спиной. На Анатолии Сергеевиче был аккуратный тёмно-синий свитер крупной вязки с высоким воротником и тщательно отутюженные серые брюки. Голоса он не поднимал, но каждое произнесённое им слово ложилось на деревянную столешницу тяжело и глухо, словно свинцовый груз.
— Свадьбу, значит, Андрей? — негромко произнёс Анатолий, не отводя взгляда от сына. — И дом, стало быть, продать?
— А чего ждать, батя? — Андрей попытался усмехнуться, но усмешка вышла натянутой. — Всё же понятно. Все давно видят, что вы с Галиной Павловной вместе. Весь посёлок только об этом и говорит!
Анатолий Сергеевич какое-то время молчал. Потом медленно протянул руку к жилету, который висел на спинке лавки, нащупал внутренний карман и вынул оттуда старый, раздувшийся от времени фотоальбом. Обложка у него была бархатная, потёртая по углам, с почти стёртым тиснёным узором. Старик положил его на скатерть осторожно, словно не вещь, а живую память, прямо между румяными пирогами и банкой янтарного мёда.
— Поди-ка сюда, сын. И ты, Ирина, подойди ближе.
Молодые переглянулись, не понимая, к чему всё это, но всё же послушно подошли к краю стола.
Анатолий раскрыл альбом примерно посередине. С пожелтевшего плотного картона на них смотрела молодая Наталья — черноглазая, весёлая, в ситцевом платье, усеянном голубыми незабудками. Она смеялась, сидя на руках у кудрявого, тогда ещё совсем молодого Анатолия. На соседнем снимке стоял Виктор — невысокий, крепкий, улыбчивый; он обнимал за плечи юную Галину в белой свадебной фате.
— Вот тут, Андрей, — Анатолий коснулся пальцами страницы, — тридцать четыре года моей жизни. Наталья моя со мной по стройкам моталась, когда мы мосты ставили. В промёрзших вагончиках жила, тебя, младенца, возле буржуйки в пелёнках отогревала. В моём доме каждая доска её руками вымыта. Я тридцать четыре года заходил в ту спальню и знал: там моя жена. Моя единственная. Та, что Богом мне была дана.
Он повернул голову к Галине Павловне. Она смотрела на него влажными карими глазами. Слёзы стояли в них открыто, без стыда и смущения. В этих слезах была только глубокая, тихая благодарность.
— А у Галины Павловны с Виктором тридцать пять лет прожито, — продолжил Анатолий, переводя тяжёлый взгляд на притихших соседей. — Виктор мне не просто соседом приходился. Мы с ним трактор из ледяной воды вытаскивали, когда тот под лёд пошёл. Мы с ним на делянке последний кусок хлеба пополам делили. Это Виктор тот дом, который вы за какие-то миллион двести тысяч гривен сбыть надумали, своими руками поднял. Каждое бревно сам обтёсывал. Чтобы дочери было куда из города приехать. Чтобы внуки по этим половицам босиком бегали.
Он закрыл альбом. Глухой хлопок прозвучал в саду резко, почти как выстрел.
— Вы что же думаете, старость — это когда уже без разницы, возле кого тепла искать? Когда можно одно имя вычеркнуть, сверху другое нацарапать и жить дальше, будто ничего не было? Забор вам наш помешал? Решили, мы с Галиной Павловной по глупости свадьбу не играем? Да если бы мы в одну постель легли да в РАГС побежали, мы бы потом сами себе в глаза смотреть не смогли. Это было бы предательство. Не перед людьми даже. Перед ними, — он указал узловатым пальцем на закрытый альбом. — Перед моей Натальей и перед Виктором.
В саду сделалось так тихо, что слышно было, как сухой яблоневый лист сорвался с ветки и шурша опустился в траву. Андрей пошёл красными пятнами, опустил взгляд и судорожно дёрнул манжету пиджака. Ирина побелела, прикусив губу.
Галина Павловна поднялась и встала рядом с Анатолием Сергеевичем. Её сухая тёплая ладонь легла ему на тяжёлое предплечье.
— Спасибо тебе, Анатолий Сергеевич, — сказала она негромко, но так ясно, что услышали все. — Всё ты правильно сказал. Будто прямо из моего сердца эти слова достал.
Потом она повернулась к дочери:
— Ничего продавать мы не станем, Ирина. Этот дом — отцовский. Он будет стоять, пока я жива. И после меня тоже останется — тебе.