На возврат дают неделю с момента доставки — при условии, что вещью не пользовались и упаковку не привели в негодность. Поэтому лучше даже не пробуйте на ней играть.
— А ты… — Сергей осёкся, будто сам испугался вопроса. — Ты придёшь?
— Меня, Сергей, в списке гостей нет. Я проверяла. И не один раз.
— А мне тогда где спать?
— У тебя есть квартира. Личная. Купленная до брака. — Нина почти улыбнулась. — Ты же всегда за порядок в документах.
Сборы затянулись и превратились в шумную суету. Ольга сердито шипела на Андрея, Андрей ворчал на бас-гитару, которая никак не желала помещаться в багажник «Логана». В конце концов коробку водрузили на заднее сиденье Сергеевой машины. Сергей хотел усадить мать рядом с собой, но Ольга тут же отрезала:
— Мама едет со мной.
Брат и сестра обменялись таким взглядом, что Нине стало ясно: впереди у них не один долгий и громкий разговор.
Вера Павловна задержалась у калитки. Она взяла Нину за руку своими сухими, лёгкими пальцами.
— Ниночка… для тебя и правда места не нашлось?
— Правда, Вера Павловна.
Свекровь постояла молча, покачала головой, но ничего не сказала. Только сжала её ладонь неожиданно крепко для женщины восьмидесяти лет.
Машины выехали со двора. Нина закрыла ворота, пульт коротко пискнул. Потом она ещё долго сидела на крыльце с чашкой чая и смотрела, как над Днепром один за другим вспыхивают огни бакенов.
О том, как прошёл юбилей, она узнала через неделю — от самой Веры Павловны. Та позвонила днём, без предупреждения.
— Отпраздновали, — сказала свекровь вместо приветствия. — Ольга уселась возле меня и весь вечер принимала поздравления с таким видом, будто юбилей у неё. Сергей тост собирался читать по бумажке, а бумажку дома оставил. Полез в телефон, открыл заметки — и не ту. Августовскую. Про тебя. И вслух прочитал: «Перчатки — баловство».
Нина не удержалась и тихо прыснула в кулак.
— Людмила спрашивает: «Какие ещё перчатки?» А он сидит красный, как рак. Гитару, между прочим, еле вернул. Андрей в субботу распечатал коробку и побренчал — ему же интересно было, что там за пятьдесят восемь тысяч восемьсот гривен. Магазин упирался: мол, видны следы использования. Сергей пять дней с ними спорил. Кажется, всё-таки приняли.
— А Ольга?
— Ольга теперь требует свои двадцать тысяч. Он ей двенадцать вернул, говорит, остальное на банкет ушло. А она отвечает: банкет был мамин, при чём здесь её деньги. Он снова начал про мою карту. Теперь каждый вечер по телефону ругаются, по часу минимум. Мне через стенку всё слышно. — Вера Павловна помолчала. — Нина, я от Ольги обратно к себе переезжаю. И карту буду держать сама. В восемьдесят лет уже пора научиться.
Сергей тоже не исчез окончательно. Сначала прислал сообщение: «Ты не посчитала бензин до дачи за двенадцать лет. Я вывел сумму: семьдесят четыре тысячи четыреста гривен». Нина ответила: «Внеси в заметки. Для порядка». Следом пришло: «Нина, давай поговорим по-взрослому». Потом: «Ты ещё пожалеешь».
Ирина выслушала эту историю за очередным кофе — восемьдесят четыре гривны, которые никто никуда не записал, — и сказала коротко:
— Общих детей у вас нет. Если согласится, разведут в РАГСе через месяц. Если начнёт сопротивляться, пойдёшь через суд, там могут дать до трёх месяцев на примирение. Дача твоя. Вклад нажит в браке, на него он имеет право претендовать. Но и гитара, если бы он её не вернул, тоже считалась бы общей покупкой. Так что пусть считает дальше.
Нина уже не нервничала. Она перевезла вещи на дачу: дом был утеплён, до холодов там можно было спокойно жить, а до работы — всего час автобусом. В понедельник утром она устроилась на крыльце, открыла банковское приложение и сайт яхт-клуба на Киевском море. Строка «возраст не ограничен» никуда не делась.
Курс для новичков стоил двадцать пять тысяч шестьсот гривен. Неделя практики в сентябре — ещё девять тысяч шестьсот. Нина нажала кнопку «оплатить» и вдруг почувствовала, как её разбирает смех. Тридцать пять тысяч двести гривен — и никто не занесёт эту сумму в заметки, не поставит рядом вопросительный знак и не спросит, зачем ей это понадобилось.
На воде было сыро, ветрено и зябко — как обычно бывает в сентябре на Киевском море. Инструктор Игорь, обветренный, скупой на слова, за одно утро раз пятнадцать крикнул ей:
— Руль не дёргать!
И только один раз произнёс:
— Вот сейчас хорошо.
Это короткое «хорошо» Нина потом вспоминала весь вечер.
Перчатки без пальцев за пятьсот девяносто шесть гривен оказались именно такими, какие были нужны. Шкоты больше не обжигали ладони.
В четверг позвонила Вера Павловна.
— Нина, это я. Ты где сейчас?
— На Киевском море, Вера Павловна. Учусь.
— На паруснике?
— На маленьком. На швертботе.
В трубке на несколько секунд стало тихо.
— Нина, — вдруг сказала свекровь совсем другим голосом, лёгким, почти девчоночьим. — А возьми меня с собой? Хоть на денёк. Я на берегу посижу. А может, и не только на берегу. Восемьдесят лет возле Днепра живу, а под парусом ни разу не ходила. Отец всё говорил: баловство.
Нина посмотрела на Игоря, который как раз сворачивал парус, и молча спросила глазами. Тот пожал плечами:
— Жилет найдём.
— Приезжайте в субботу, Вера Павловна. Я вас встречу.
В субботу Вера Павловна приехала рейсовым автобусом — в том самом светлом плаще, с термосом и капустным пирогом, завёрнутым в полотенце. Игорь подобрал ей самый маленький спасательный жилет, ярко-оранжевый, и застегнул на все пряжки.
На воде она сначала сидела неподвижно, вцепившись в борт обеими руками. Молчала. Потом осторожно отпустила одну руку. Через несколько минут подняла лицо к ветру — и рассмеялась.
— Нина! — крикнула она сквозь шум воды. — А сколько я тебе стою? Записывать будешь?
Нина сидела у руля ровно, как учил Игорь, и больше его не дёргала.
— Нет, Вера Павловна, — ответила она. — Это не расход.
Свекровь кивнула так, словно именно эти слова и ждала услышать. А потом отпустила борт второй рукой.