В ответ дружно звякнули бокалы. Я так и осталась у дверей с влажным кухонным полотенцем в руках. Андрей слегка наклонил голову, будто принимал аплодисменты на сцене, хотя единственной настоящей актрисой в их семье всегда была его мать.
Татьяна вдруг обернулась:
— А Наталья где? Я хотела у неё спросить, как она это мясо готовит.
— Да она рядом, — небрежно отозвался Андрей и махнул в мою сторону. — Наташ, объясни Татьяне!
Я стала рассказывать прямо с порога, не выпуская полотенце. Сесть мне никто не предложил. Через минуту в комнате заиграл баян, голоса снова поднялись, и мои слова просто растворились в общем шуме.
К одиннадцати все начали расходиться. Галина Павловна, прежде чем уйти, пересчитала глазами хрустальные рюмки, поправила на плечах шарф и заглянула ко мне на кухню.
— Милочка, вы сегодня были великолепны, — произнесла она с полной серьёзностью. — Я вас почти не замечала. Вот это и есть настоящее мастерство обслуживания.
Она сказала это без насмешки, даже с похвалой. И именно поэтому внутри стало особенно горько.
Когда дверь за ней захлопнулась, Андрей выглянул из гостиной:
— Наташ, Татьяна шарф оставила. Я быстро отнесу, она тут близко живёт. Ты чайник пока не убирай, ладно?
Я молча посмотрела на раковину, заставленную тарелками, салатниками и бокалами. Отвечать не стала. Андрей уже надевал куртку.
Посуду я домывала почти до полуночи. Потом опустилась прямо на кухонный коврик возле батареи и просидела так минут десять, даже пальто не сняв. Руки мелко тряслись. Я пыталась вспомнить, ела ли сегодня что-нибудь сама, но в голове была пустота.
Вернувшись, Андрей остановился в прихожей и удивился:
— Ты чего на полу сидишь? Заболеешь ведь.
— Устала, — сказала я.
— Завтра выспишься, — спокойно ответил он и ушёл в комнату включать новости.
И вот тогда я вдруг поняла совершенно ясно: если завтра снова начну объяснять, просить, доказывать, всё останется как было.
Утром в воскресенье, за завтраком, я сказала, что в следующую субботу поеду к маме.
Андрей замер с ложкой в руке.
— А как же гости? Татьяна придёт, Вадим, Кирилл с братом. Может, выберешь другой день? Ты же знаешь, по субботам у нас люди собираются.
— Знаю, — ответила я. — Поэтому предупреждаю заранее. У тебя есть неделя: можешь всем сказать или сам организовать ужин.
Он усмехнулся, но уверенности в этой усмешке было меньше, чем обычно.
Галина Павловна зашла забрать брошь, которую накануне забыла, и застала последние слова. Даже пальто не сняла — просто сказала из прихожей:
— Андрей, не переживай. Возрастное. В сорок семь многие начинают что-то переоценивать. Потом пройдёт.
Я уже открыла рот, чтобы возразить, но вдруг передумала. Вместо этого взяла телефон и набрала маму. Впервые за много лет — не уточняя у мужа, свободна ли у нас следующая суббота.
Всю неделю Андрей то подшучивал над моим «отпуском», то между делом спрашивал, где лежат противни, какая кастрюля для бульона и чем лучше натирать мясо. В пятницу вечером он всё-таки спросил, не изменила ли я решение. Я как раз складывала в небольшую сумку халат, тёплые носки для мамы и банку хорошего чая.
— Нет, — сказала я. — Не изменила.
В субботу, пятнадцатого ноября, я села на семичасовой автобус до Василькова. Девяносто километров пути — примерно два часа десять минут. Этим рейсом я пользовалась настолько редко, что между моими поездками водители успевали смениться по нескольку раз.
За последние десять лет я была у мамы всего три раза. Мы разговаривали по телефону, я переводила ей деньги в гривнах, договаривалась через знакомую из местной аптеки о лекарствах. Всё вроде бы устраивала, кроме самого главного — собственного приезда.
Валентине Андреевне исполнилось восемьдесят четыре. Она жила одна в своём доме: газовый котёл работал исправно, а старая печка стояла «на всякий случай», как она говорила. Дверь мама открыла сама. Посмотрела на меня своим спокойным, немного утомлённым взглядом.
— Наташенька. Я картошку сварила. Будешь?
Я ведь не предупреждала, что приеду к обеду. Но мама всегда клала в кастрюлю лишнюю картофелину — вдруг кто-нибудь зайдёт.
Первым делом я принялась отмывать подоконник, потом полезла к кухонному шкафчику за тряпкой. Мама три раза просила меня оставить всё как есть. На четвёртый подошла, забрала тряпку из рук и бросила её в ведро.
— Сядь. Чай горячий. Сам он себя не выпьет.
Я послушалась, хотя внутри всё подрагивало от мысли, сколько дел ещё можно успеть до вечера.
Мама размешала сахар в чашке и вдруг сказала:
— Ты в семь лет уже на табуретке стояла и тесто месила. Я тогда соседке хвасталась: вот, мол, какая помощница растёт. А в девять борщ сварила, пока я с работы добиралась. Я тогда так гордилась тобой.
— И правильно делала, — попыталась я улыбнуться.
— Нет, Наташенька. Теперь думаю: чему я радовалась? Ты раньше научилась работать, чем отдыхать. Я приучила тебя вставать первой. А надо было научить садиться.
Она сказала это просто, без красивых интонаций и долгих пауз. А я вдруг разрыдалась. Мама молча подвинула ко мне своё кухонное полотенце — точно так же, как в детстве, когда я приходила домой с разбитыми коленками.
— У нас по субботам за стол садится одиннадцать человек, — с трудом выговорила я. — Одиннадцать тарелок. А моя стоит на кухне. Мам, мне сорок семь. И я ни разу даже не попробовала сесть вместе с ними.
— А если сядешь, что случится? — тихо спросила она.
Я долго молчала, перебирая в голове ответы. Андрей обидится. Галина Павловна сделает замечание при всех. Горячее остынет. Но разве всё это страшнее ещё одной тысячи одинаковых суббот?
— Не знаю, — сказала я наконец.
Мама больше ни о чём не расспрашивала. Просто достала из шкафа тарелку для пирога, отрезала два кривоватых куска и один поставила передо мной.
— Тогда посиди пока здесь. Я сама подам.
Мы разговаривали до самой темноты. О соседке, у которой сбежала курица. Об аптеке. О том, что в мамином клубе снова начали показывать кино. Ближе к вечеру я уже собиралась доставать сумку и идти на обратный автобус, но посмотрела на мать и поняла, что останусь ночевать.
Перед сном она постелила мне на диване чистое бельё и спросила:
— В субботу они там без тебя справятся?
— Не знаю, — ответила я. — Наверное, придётся.
— Вот и хорошо. Ложись. Завтра в этом доме будет просто тихое утро.