— Чтобы в беде не отворачиваться, а помогать! — тут же подхватила Наталья, распаляясь все сильнее. — Ради детей люди последнее продают, жилье в залог оставляют, на операции соглашаются, а ты из-за каких-то бумажек готова родную племянницу утопить! Господи, ну и сердце у тебя… Каменное! Сидит тут, чай прихлебывает, пока у девочки судьба рушится. Алексей ведь и передумать может, если увидит, что мы пришли с пустыми руками!
— Если мужчина способен отказаться от невесты только потому, что у нее нет четырехсот тысяч гривен на ресторан, — холодно сказала Ирина, и в ее голосе впервые за весь вечер прозвенела сталь, — значит, цена такому жениху невелика. А теперь вы обе меня выслушаете. Очень внимательно. Второй раз объяснять я не собираюсь.
Она поднялась из-за стола и выпрямилась, расправив узкие плечи. Маленькая кухня вдруг будто стала еще теснее: в этой худой, тихой женщине неожиданно проявилась сила, копившаяся годами и до сих пор никем не замеченная.
— Семь лет назад, когда Полине не хватило трех баллов, чтобы пройти на бюджет в экономический, кто явился ко мне и плакал навзрыд? Ты, Наталья. Вот на этом самом табурете сидела, слезами захлебывалась и памятью наших родителей клялась, что шестьдесят тысяч гривен берешь только на первый курс. Обещала, что потом Полина переведется или ты начнешь шить на заказ и вернешь все до последней копейки. Вернула? Я от вас ни одной гривны не увидела. Вы просто решили, что это был подарок. Четыре года назад, когда ты, Полина, во дворе чужую машину помяла, а хозяин собирался идти в суд, кто отдал свои отпускные, чтобы замять этот позор? Снова я. И тогда вы даже спасибо сказать не удосужились.
— Мы же родные! — выкрикнула Наталья, но взгляд ее предательски метнулся куда-то в сторону прихожей. — В семье старые счеты не ведут! Это низко!
— Низко — это врываться в чужую квартиру и требовать чужие деньги, заработанные годами, так, будто вам их обязаны отдать, — произнесла Ирина.
Она подошла к столу, сняла с коробки заварных пирожных сумку Полины и протянула сладости сестре.
— Забирай, Наталья. И сумочку дочери не забудь. Праздника за мой счет не будет. Ни одной гривны на эту ярмарку тщеславия я не дам. Ни со вклада, ни наличными, ни через кредит.
Полина побелела так резко, что сквозь тональный крем на щеках проступила сероватая бледность.
— Ты еще пожалеешь, тетя Ирина, — процедила она, вырывая сумку из ее рук. В голосе уже не осталось ни просьбы, ни обиды — только голая злость. — Мы и без тебя выкрутимся. Алексей у друзей займет, его родители добавят. Но тебя на нашей свадьбе не будет. Ни в ЗАГСе, ни в ресторане. Я всем расскажу, какая у меня жадная тетка, которая зажала для племянницы несчастные деньги и променяла семью на деревенскую развалюху!
— Прекрасно, — спокойно ответила Ирина и открыла дверь из кухни в узкий коридор. — Сэкономлю на платье и избавлю себя от пьяных тостов за чужой счет. На мое место посадите фотографа. От него хотя бы польза будет — снимки красивые сделает.
Наталья, задыхаясь от ярости, пыталась натянуть сапоги. Молнии заедали, она дергала их так, будто хотела вырвать вместе с кожей. Пальцы у нее дрожали, пуговицы на каракулевом пальто никак не попадали в петли.
— Ты одна подохнешь на своей даче! — выплюнула она, глядя на сестру исподлобья. — Никто тебе стакан воды не принесет, никто не приедет проведать! Сляжешь там среди своих сосен, будешь выть от страха и боли, а мы даже трубку не возьмем. Запомни этот день, Ирина. С сегодняшнего дня у тебя нет сестры. И племянницы у тебя тоже больше нет.
— Дверь за собой плотнее притяните, — ровно сказала Ирина, стоя у косяка со скрещенными на груди руками. — Замок иногда заедает.
Железная входная дверь хлопнула так, что в прихожей с потолка осыпалась тонкая белая крошка побелки. По бетонным ступеням застучали быстрые удаляющиеся шаги, внизу с глухим ударом закрылась общая дверь подъезда, и дом снова погрузился в тишину.
Ирина вернулась на кухню. Подошла к окну и осторожно прикрыла форточку, отрезая промозглый ноябрьский сквозняк. Потом достала из ведра под раковиной половую тряпку, отжала ее и неторопливо, тщательно стерла с коричневого линолеума грязные отпечатки Натальиных тяжелых сапог.
Закончив, она сунула руку в карман передника и вынула оттуда холодный тяжелый ключ из латуни — с длинной бороздкой, на массивном кольце. Это был ключ от входной двери ее нового дома в Крюковщине. Там, всего в тридцати километрах отсюда, сейчас наверняка шумели старые сосны, пахло смолой, влажной землей и сухими яблоками, которые еще держались на ветках в саду. В субботу утром рейсовый автобус уходил ровно в восемь, а ей до этого нужно было собрать коробку со старыми книгами и сложить теплые вещи.
Ирина села за стол, придвинула к себе чашку с уже остывшим мятным чаем, сделала большой глоток и вдруг улыбнулась собственным мыслям. В этой квартире теперь не с кем было разговаривать. Да и пустые разговоры ей больше были ни к чему.