Воздух был тёплый, розоватый от закатного света. Яблони как раз стояли в цвету: на ветках — будто белая пена, а вокруг такой пчелиный гул, что казалось, дрожит сам вечер. Первой, как и всегда, раскрылась антоновка. Следом набирал цвет белый налив. Штрейфлинг же не спешил — он у меня всегда просыпался позже остальных.
Я задержалась возле него, положила ладонь на ствол. Кора за день прогрелась, под пальцами была шероховатая, живая.
Восемнадцать лет я растила эти деревья и ухаживала за ними. Весной — обязательная обрезка: мелкие веточки секатором, крупные — ножовкой. Стволы белила до первой развилки. Подкармливала золой, перегноем, суперфосфатом. От парши обрабатывала медным купоросом. Каждую осень с трёх яблонь набиралось примерно сто двадцать килограммов урожая. Компоты, варенье, густое повидло, сушёные дольки на зиму, шарлотка для внуков. Внуков у меня двое — Матвей и Полина. Матвею семь, Полине пять. Матвей обожает антоновку — кислую, крепкую, чтобы хрустела на зубах. Полина выбирает белый налив — мягкий, сладкий, нежный.
Ничего, сказала я себе. Пусть всё это останется позади. Главное — деревья целы.
Двадцать третьего мая я снова приехала на дачу. Сначала электричка, потом автобус, потом ещё четверть часа пешком — дорога привычная до каждой кочки, я бы по ней и с завязанными глазами дошла.
Открыла калитку, прошла по дорожке мимо кустов смородины, мимо крыжовника, мимо грядки с чесноком. И вдруг остановилась как вкопанная.
Три пня.
Три одинаково ровных свежих пня там, где ещё несколько дней назад росли мои яблони. Срезы светлые, сырые, сделанные бензопилой — аккуратно, без зазубрин. На земле лежали кучки опилок. Ветки были сложены у забора в ровную стопку, словно кто-то не беду натворил, а порядок навёл и даже услугу мне оказал.
Я стояла и не могла набрать воздуха в грудь. Горло будто перехватило тугой верёвкой. Пальцы заледенели, хотя на дворе был май и жара стояла под двадцать шесть градусов.
Восемнадцать лет! Я посадила их, когда Кириллу было двенадцать. Он тогда держал саженцы, стараясь не криво, а я засыпала корни землёй и утаптывала вокруг. Потом мы поливали молодые деревца из шланга, и он смеялся, потому что я нечаянно плеснула ему на новые кроссовки. Он минут пять изображал смертельную обиду, а потом простил меня за мороженое.
Штрейфлинг был самым мощным — ствол сантиметров сорок в обхвате. Антоновка потоньше, зато рослая, ветви почти до второго этажа дотягивались. Белый налив — широкий, раскидистый, его крона уходила почти к самому забору. Вот она, видимо, и давала ту самую тень, которая кому-то оказалась поперёк горла.
Я подошла к забору. Вадим копался на грядках — стоял на коленях, в перчатках, выдёргивал сорняки. Просто образцовый дачник, мирный и занятый делом.
— Это ты сделал? — спросила я.
Голос прозвучал неожиданно ровно. Даже я сама удивилась, насколько спокойно это вышло.
Вадим поднял голову. На лице — ни малейшего смущения. Скорее наоборот: вид довольный, почти победный.
— А что не так? От ваших яблонь тень на весь мой участок ложилась. У меня помидоры три года толком не поспевали. Перец не рос. Мне солнце нужно.
— Ты спилил мои деревья, — произнесла я медленно. — На моей земле. Без моего согласия.
— А что мне было делать? Я ведь просил вас ветки обрезать. Вы не обрезали.
Не просил. За четыре года ни разу. Ни про ветки, ни про тень, ни про помидоры с перцами. Такое я бы не забыла. У меня память такая, что я могу назвать показатели давления пациентов двадцатилетней давности.
— Ты не просил, Вадим. Ни единого раза.
— Просил. Просто вы забыли. Возраст уже, сами понимаете.
Возраст. Мне пятьдесят восемь, не девяносто. Не тот ещё возраст, чтобы меня списывать как ненужную вещь.
Я не стала продолжать. Развернулась и пошла к себе. В доме закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Лопатки упёрлись в деревянное полотно.
Руки дрожали. Не от испуга — от злости. Холодной, белой, ровной злости. Такой, когда внутри всё полыхает, а снаружи будто лёд. И в этот момент уже ясно: кричать бессмысленно. А вот думать — самое время.
Я набрала Кирилла.
— Мам, ты сейчас серьёзно? — Он замолчал надолго, секунд на десять. — Пиши заявление в полицию. Это порча чужого имущества, статья сто шестьдесят седьмая.
— Напишу, конечно, — ответила я. — Только яблони мне это не вернёт, Кирилл. Им восемнадцать лет было. Новые столько же будут расти.
— Мам, я в субботу приеду. Обязательно.
Кирилл приехал, как обещал. Привёз пирог от жены и своё тяжёлое молчание. Мы стояли возле пней, а он фотографировал всё подряд — спокойно, внимательно, с разных ракурсов. Потом прошёлся вдоль участка, присел у межи и провёл ладонью по земле.
— Мам, у тебя участок выше, чем у него, — сказал он. — Перепад где-то сантиметров двадцать-тридцать.
— Да, так и было всегда. Небольшой наклон в его сторону.
— А когда дождь, вода к нему стекает?
— Раньше не стекала. Яблони удерживали. Корни глубокие, кроны большие, земля под ними рыхлая — всё впитывалось. А теперь вот что осталось.
Он поднялся, стряхнул землю с колен и медленно оглядел мой дом, грядки, пни, забор. Я прямо видела, как у него в голове одно за другим встают на место какие-то детали. И мне даже стало любопытно, к чему он ведёт.
— Мам, ты ведь хотела выровнять участок? Помнишь, говорила, что весной возле дома фундамент подмокает?
— Говорила. В прошлом году вода три дня стояла. Даже обои в подвале отсырели.
— Вот и отлично. Можно вызвать бригаду по благоустройству. Планировка участка, подсыпка, выравнивание грунта. Они сделают нормальный уклон — от дома, чтобы вода уходила.
— Уходила куда? — спросила я.
Кирилл посмотрел на меня. Я посмотрела на него. Больше никаких объяснений уже не требовалось.
В понедельник я начала обзванивать фирмы. Нашла объявление на Авито: «Планировка участков, выравнивание, дренаж». Через день приехал замерщик — молодой вежливый парень с нивелиром и блокнотом. Он прошёл по участку, поставил колышки, снял отметки, записал все цифры.
— То есть уклон делаем от дома? — уточнил он, сверяясь с записями.
— Да. От дома и от грядок. Главное, чтобы вода больше не стояла у фундамента.
— Понял, — кивнул он. — Сделаем аккуратно, как обычную планировку участка.