Ни подъехать к своему участку как следует, ни выбраться оттуда я уже не могла. В июне мне доставили шестьдесят восемь килограммов компоста. Машина с землёй до ворот так и не добралась: водитель остановился у поворота, развёл руками — дальше не проехать. И все мешки пришлось перетаскивать самой. От поворота до калитки — сорок метров. Двенадцать мешков, каждый по пять-шесть килограммов. А у меня спина давно не новая: тридцать два года на ногах в поликлинике, возле больных, на бегу, без нормального отдыха. После той доставки я целую неделю ходила согнувшись. Пластырь клеила, мазями растиралась, таблетки глотала.
Я ведь не сразу стала сердиться. Подходила к нему, разговаривала спокойно, просила убрать машину. Нормально просила, по-соседски. А как иначе, если живёшь с человеком через забор?
— Сейчас, сейчас, — отвечал он, даже не поднимаясь. — Чуть позже переставлю.
Только это его «чуть позже» растягивалось на пять, а то и на шесть часов. А иной раз вообще ни во что не превращалось. Его жена, Оксана, бывало, выйдет на крыльцо и стоит, смотрит молча, как я с ведром в одной руке и граблями в другой боком протискиваюсь мимо его бампера. Ни разу мужа не одёрнула. Ни разу не спросила, нужна ли помощь. Просто смотрела. И всё.
Так продолжалось каждые выходные. Два года подряд. Я даже подсчитывала — профессиональная привычка из поликлиники, там без счёта никуда. Получалось примерно тридцать таких случаев за сезон. Значит, за два года — около шестидесяти раз я подходила к Вадиму и просила одно и то же. И все эти шестьдесят раз в ответ слышала его ленивое: «Сейчас, сейчас».
Однажды терпение всё-таки лопнуло, и я позвонила участковому. Приехал молодой парень, вежливый, форма на нём расстёгнута, видно — жара замучила. Осмотрел проезд, глянул на машину, потом сказал Вадиму:
— Паркуйтесь, пожалуйста, нормально. Не создавайте соседям препятствий.
Вадим закивал, заулыбался, даже руку ему пожал, будто они старые знакомые. Участковый уехал. И что изменилось? Ровно на неделю он стал ставить пикап иначе. Неделя прошла — и хромированный бампер опять засверкал прямо возле моей калитки.
Я тогда промолчала. Поливала грядки, рыхлила землю, подвязывала помидоры, занималась своим садом. И копила. Тогда я ещё не могла бы объяснить, что именно во мне накапливается. Но с каждой пятницей внутри будто всё туже сжималась невидимая пружина — тихо, медленно, без лишнего шума.
Ну разве нормально шестьдесят раз просить человека об одном и том же?
В апреле двадцать пятого мне позвонила Елена Петровна. Был вечер среды, я как раз гладила бельё. Голос у неё звучал непривычно: осторожный, неловкий, будто она заранее извинялась.
— Марина, тут неприятность вышла. На тебя поступила жалоба. Официальная, в правление.
Я выключила утюг, поставила его вертикально на подставку, аккуратно свернула шнур. И только после этого спросила:
— Жалоба? От кого?
— От Вадима. Пишет, что у тебя незаконная постройка. Сарай, мол, стоит ближе одного метра к забору. Теплица тоже будто бы не по правилам. И компостная куча, по его словам, слишком близко к его участку.
Я опустилась на стул. Уже тогда поняла: спокойно это не закончится. Сарай я строила ещё в две тысячи десятом. Сама, своими руками, Кирилл тогда помогал. Ему было четырнадцать. Мы всё специально вымеряли: полтора метра от забора, как и положено по СНиП. Я до сих пор помню, как Кирилл держал рулетку, а я забивала колышки. Он ещё смеялся, что я проверяю строже любого прораба.
— Елена Петровна, там полтора метра, — сказала я. — Я лично мерила, когда ставила сарай.
— Я тебе верю, — ответила она. — Но раз заявление подано, правление обязано рассмотреть. Собрание назначили на тринадцатое мая. Через две недели.
Четырнадцать дней. Ровно четырнадцать дней я засыпала с тяжестью под рёбрами и просыпалась с тем же ощущением. Не от страха. Бояться мне было нечего: я знала, что сарай стоит как надо. Больше всего душила обида. Четыре года я этому человеку не сделала ничего плохого. Ни разу. Терпела и дым от его шашлыков, который каждые выходные тянуло на мои грядки, хотя у меня аллергия и от угольного дыма сразу слезятся глаза. Терпела музыку до полуночи. Терпела собаку, которая начинала лаять в шесть утра. Молчала. Сдерживалась.
А он взял и написал на меня официальную жалобу.
На собрание пришло человек пятнадцать. В актовом зале правления было душно; обои местами отклеились, над дверью висел портрет какого-то агронома в потемневшей рамке. Вадим устроился в первом ряду, закинул ногу на ногу, рубашка на нём свежая, выглаженная. Видно было: готовился. Говорил уверенно, будто выступал в суде. Утверждал, что мой сарай нарушает нормативы, что от него падает тень на его помидоры, что он сам всё измерил и до забора там всего восемьдесят сантиметров.
Восемьдесят сантиметров. Полтора метра он на бумаге легко превратил в восемьдесят — даже глазом не моргнул.
Я поднялась со своего места. Руки почему-то не дрожали, и это меня саму удивило: казалось бы, должны. Достала телефон, открыла папку, которую Кирилл когда-то велел мне завести отдельно. Она так и называлась: «Сосед. Доказательства».
— Вот замеры моего сарая, — сказала я и повернула экран к людям. — От стены до забора — полтора метра. Здесь фотография с рулеткой. Дата — десятое апреля, то есть двадцать дней назад.
Я дала всем рассмотреть снимок и открыла следующий.
— А вот ещё фото. Забор Вадима, который в двадцать третьем году оказался на тридцать сантиметров на моей земле. Здесь тоже есть замеры, дата съёмки и подтверждение Елены Петровны. Она тогда сама приходила и всё перемеряла.
В зале стало так тихо, что слышно было, как кто-то на заднем ряду неловко кашлянул. Соседка с третьей улицы наклонилась к своей подруге и что-то быстро зашептала ей на ухо.
Я посмотрела на Вадима. Шея у него налилась тёмно-красным, жилы выступили, на скулах пошли пятна. За тридцать два года в поликлинике я насмотрелась на разные лица и хорошо знаю, как выглядит человек, которому нечего возразить.
— Может, перейдём к следующим вопросам? — осторожно предложила Елена Петровна.
— Можно и перейти, — ответила я. — Только пусть Вадим сначала при всех объяснит, зачем он двигал забор.
Он резко поднялся. Стул противно скрипнул по полу. Ни слова не сказав, Вадим пошёл к выходу и хлопнул дверью так, что портрет агронома над дверью заметно перекосился. Оксана ещё минуту сидела на месте, не поднимая глаз, потом тоже встала и молча вышла следом.
Домой я возвращалась по узкой тропинке вдоль канавы, а закат над садами уже разливался мягким розовым светом.