Ресницы у девочки едва заметно подрагивали. Зато Кирилл, которому было всего четыре, спал по-настоящему: тихо посапывал, раскинувшись поперёк подушки и забросив на неё ногу.
Марина осторожно опустилась на край Алиной кровати и провела ладонью по её волосам. Дочь сразу распахнула глаза.
— Мам, — почти беззвучно спросила она. — Папа снова отдаст бабушке деньги?
Марина сглотнула.
— Не знаю, родная.
— А на море мы тогда поедем следующим летом?
— Я правда не знаю.
Алина отвернулась лицом к стене и некоторое время молчала.
— Если бабушке так нужны деньги, пусть у дяди Игоря попросит, — вдруг сказала она уже совсем не детским тоном. — Он что, работать не может?
Марина будто озябла. В восемь лет ребёнок не должен так ясно понимать, что такое чужая наглость и несправедливость в семье.
Где-то в прихожей резко хлопнула входная дверь. Родственники Дмитрия наконец ушли. Марина ещё несколько минут не двигалась, прислушиваясь к тишине, и только когда в квартире совсем стихло, вышла из детской.
На кухне Дмитрий сидел за столом, опустив голову на сложенные руки.
— Ну что, теперь ты довольна? — глухо произнёс он, даже не поднимая лица.
— Это не вопрос довольства, — устало ответила Марина. — Я просто сказала то, что давно надо было сказать.
— Ты выставила мою мать в унизительном виде перед её сыновьями.
— Нет. Я отказала. Это разные вещи. Унижение — когда муж годами ведёт себя так, будто жена существует только до тех пор, пока разговор не касается его родни.
Дмитрий сжал пальцы.
— Марина, попробуй понять. Если я им откажу, они решат, что я изменился. Что мне на них наплевать. Что я больше их не люблю.
Она села напротив и посмотрела на него почти с жалостью.
— Дмитрий, ты правда боишься, что мать перестанет тебя любить, если ты не достанешь деньги? Господи… Как же страшно, когда взрослый мужчина уверен, что материнская любовь зависит от размера его кошелька.
— Не надо, — резко сказал он.
— Чего не надо? Называть вещи своими именами? — Марина нарочно заговорила тише, чтобы не сорваться. — Ты хороший сын. Я никогда этого не отрицала. Но за эти годы ты почти перестал быть мужем и отцом. Отец не забирает у детей возможность поехать летом к морю ради того, чтобы его мама переложила плитку в ванной. И ещё одно: я не верю Елене Сергеевне. Она соврала про сумму.
Дмитрий побледнел.
— Ты не можешь этого знать.
— Могу. Потому что у меня есть телефон мастера, который, по её словам, насчитал двести тысяч гривен. Я позвонила ему ещё месяц назад, после того семейного ужина, когда твоя мама впервые обмолвилась, что «неплохо бы освежить санузел». Он сказал: если делать всё полностью, под ключ, выйдет около восьмидесяти тысяч гривен. Двести тысяч — это уже ремонт в нормальной трёхкомнатной квартире. Твоя мать придумала сумму. Прости, я не стала говорить это при ней, но тебе скажу прямо: она хочет сделать косметику за наш счёт.
— Зачем ты полезла проверять? — спросил он вдруг совсем не тем тоном, которого она ждала.
Марина растерялась.
— То есть тебя волнует не то, что она солгала, а то, что я узнала правду?
— Зачем ты рушишь мои отношения с матерью? — Дмитрий повысил голос, и в нём впервые прозвучала злость, которую он никогда не позволял себе в адрес своей семьи. — Тебе мало, что она одна меня поднимала? Мало, что всё, чего я добился, я несу в дом? Чего тебе всё время не хватает?
— Того, что я молчу, когда твой брат берёт мою машину на неделю, а возвращает её с пустым баком? — перебила Марина. — Или когда твоя мама при Алине заявляет, что у бабушки еда вкуснее, чем у мамы? Или когда ты без обсуждения отдаёшь мои премии на очередную «семейную помощь»? Я терпела три года, Дмитрий. Три года. И больше не могу.
Она поднялась, подошла к раковине и только тогда заметила, что вода всё ещё тонкой струёй течёт из крана. Марина закрыла его. Чайник на плите давно остыл.
— Я хочу, чтобы завтра ты позвонил матери и честно сказал ей, что проверил информацию.