Марина поняла это сразу: муж не собирается переходить на сторону матери. И вовсе не потому, что был равнодушным сыном. Просто Андрей давно стал взрослым человеком, привыкшим разбираться с неприятностями тогда, когда они возникали, а не перекладывать их на плечи жены, предварительно ничего не объяснив.
Из дома было слышно, как он прошёл по садовой дорожке к летней кухне. Потом негромко скрипнула дверь, и почти сразу донёсся голос Валентины Михайловны — звонкий, обиженный, с привычной интонацией человека, которого незаслуженно оскорбили. Марина не стала прислушиваться и разбирать слова. Ей и так было достаточно того, что спустя четверть часа Андрей вернулся, открыл холодильник, достал кастрюлю с остатками супа, разогрел себе тарелку и сел за стол молча.
— Ну? Что она сказала? — спросила Марина.
— Что ты поселила её в сарае, будто бездомную собаку, — ответил он, не поднимая глаз. — Что я обязан вмешаться. Что она всё-таки моя мать и имеет право на уважение.
— А ты ей что?
Андрей отложил ложку.
— Сказал, что в нашем доме мы с тобой сами решаем, кому где жить. И если ей хотелось уважительного отношения, надо было хотя бы заранее предупредить, а не появляться на пороге внезапно, как снег среди лета.
Марина села напротив, оперлась локтем о стол и подперла щёку ладонью.
— А про еду разговор был?
— Пока нет. Про продукты она промолчала. Думаю, завтра снова попытается надавить. Но ты не накручивай себя раньше времени. Я с ней поговорю.
Марина только кивнула. Она верила: если Андрей сказал, значит, сделает. В этом он всегда был надёжен. Когда-то именно этим и покорил её — не громкими признаниями, не красивыми жестами, а простой честностью. Он не обещал того, чего не собирался выполнять, и не лгал даже по мелочам.
На следующее утро Марина проснулась в семь, как обычно. Формально был выходной, но на даче, особенно в конце мая, выходных не существовало. Нужно было полить рассаду в парнике, заглянуть к огурцам, проверить грядки. Она быстро оделась, вышла на крыльцо и заметила тонкую струйку дыма над трубой летней кухни. Значит, Валентина Михайловна уже растопила печь. Ну и хорошо.
Через некоторое время в дверь постучали. Не дожидаясь особого приглашения, вошла свекровь.
— Марина, я хотела бы с тобой поговорить, — начала она. — Насчёт того списка, который ты вчера составила.
— Я слушаю, Валентина Михайловна.
— Ты же знаешь, пенсия у меня небольшая. А Оксана денег не оставила. Сказала, у вас тут всё своё: огород, хозяйство. Я думала, месяц как-нибудь перекантуемся, чем Бог послал. А ты мне выкатила список почти на семь тысяч.
Марина вытерла руки полотенцем, спокойно опустилась на табурет и посмотрела на неё без раздражения, но твёрдо.
— Валентина Михайловна, вы правда слышите, что я говорю? Мы не были готовы к вашему приезду. У нас расходы расписаны заранее, на месяц вперёд. Мы не можем просто так добавить к ним ещё тридцать тысяч на питание. Это не упрямство и не вредность. Это обычный расчёт.
— Да кто же просит у вас тридцать тысяч? — всплеснула руками свекровь. — Варила бы то же самое, что и себе, только кастрюлю побольше. Каши, супы, картошка у вас своя, зелень своя. Неужели четверых лишних человек месяц не прокормите?
— А мясо? Молоко? Хлеб? Фрукты для детей? Кириллу шесть лет, ему нужно нормальное питание, а не одна картошка с укропом.
Валентина Михайловна сунула руку в карман ветровки и вытащила сложенные купюры.
— За молоко и хлеб я отдам. Вот, держи. Тут три тысячи. Это всё, что у меня осталось до пенсии. Пенсию пятого июня получу — ещё добавлю, честное слово.
Марина взяла деньги и пересчитала. Ровно три тысячи.
— Этого хватит совсем ненадолго. А потом?
— Потом посмотрим, — уклончиво сказала свекровь. — Может, Андрей где-нибудь подработает. Или ты… Ты ведь технолог, зарплата у тебя приличная.
Марина ощутила, как внутри поднимается неприятный холод. Знакомое чувство. Вот он, тот самый поворот разговора. Сейчас начнётся: «ты же часть семьи», «надо помогать», «у тебя ведь хорошая работа».
— Валентина Михайловна, — произнесла она медленно, стараясь не повысить голос, — у нас нет ипотеки, это правда. Зато есть деньги, которые мы откладывали на окна. Мы собирались менять их этим летом. Каждый месяц понемногу складывали в отдельный фонд. Если сейчас я начну тратить эти накопления на питание ваших внуков, окон у нас не будет. Вы готовы потом оплатить их установку?
Свекровь замолчала. Марина, не отводя взгляда, продолжила:
— Я не отказываюсь помогать. Вы получили жильё — чистое, нормальное, с электричеством и плитой. Я готова готовить на всех, если будут продукты. Я не против делиться тем, что растёт на огороде. Но я не собираюсь вынимать из нашего семейного бюджета деньги, которые мы откладывали целый год, только потому, что Оксана с мужем решили сэкономить на собственных детях и отправили их к нам без предупреждения.
— Оксана никого не сбрасывала! — голос Валентины Михайловны дрогнул. — Она просто устала. У неё трое детей, работа парикмахером, целый день на ногах. Муж в автосалоне менеджером, там тоже не мёд. Они пять лет никуда не ездили. Имеют право отдохнуть.
— Имеют — пусть отдыхают. Я не спорю. Но почему их отдых должен оплачиваться из моего кошелька?
— А из чьего же? — свекровь снова развела руками. — Мы ведь семья! У нас всегда так было: если одному тяжело, остальные помогают. Когда Андрей училище заканчивал, мы с Оксаной ему деньги на общежитие отправляли. Когда я болела, Оксана приезжала с детьми, ухаживала. А ты всё считаешь. Каждую копейку. Будто бухгалтер на работе. У вас в семье не любовь, а сплошная арифметика.
Марина поднялась. Она была выше свекрови почти на голову, но сейчас перед ней стояла не просто пожилая женщина. Перед ней был человек, годами оттачивавший умение давить на жалость, долг и совесть. Валентина Михайловна била точно туда, где у любого нормального человека должно было заболеть: «мы же родные», «так принято», «нельзя быть черствой».
— Арифметика, Валентина Михайловна, — ровно сказала Марина, — это когда я объясняю: у нас нет лишних денег, чтобы кормить ещё четверых человек. А любовь — это когда вы заранее звоните и спрашиваете, удобно ли нам принять гостей хотя бы на неделю. А не ставите нас перед фактом уже с автобусной остановки. Разницу почувствуйте.
Она вышла из кухни, прошла в спальню и закрыла за собой дверь. Ей требовалось хотя бы немного тишины.
К вечеру вернулся Андрей. В этот раз без дополнительной работы: просто отстоял смену и сразу приехал домой. Марина ждала его на веранде с чашкой горячего чая. Для себя она заварила мяту с душицей — ту самую, которую прошлым летом сушила в летней кухне пучками под потолком.
— Как день прошёл? — спросил Андрей, садясь напротив.
— Твоя мама принесла мне три тысячи, — сказала Марина. — Объяснила, что больше у неё до пенсии нет. Ещё сказала, что Оксана денег на детей не оставила. И что кормить их должны мы, потому что мы семья.
Андрей устало поморщился.
— Я поговорю с Оксаной.
— О чём именно? О том, что она улетает в Турцию, а её дети месяц будут сидеть у нас на шее без единой гривны? Андрей, ты правда думаешь, она тебя услышит? Для неё всё уже решено: бабушка забрала детей на дачу к брату, значит, проблема закрыта. А кто будет покупать им еду и за чей счёт — её это не волнует.
— Я не только про Оксану. С мамой тоже надо поговорить. Объяснить ей…
— Она не станет слушать, — перебила Марина, но без злости, скорее с усталостью. — Валентина Михайловна слышит только то, что укладывается в её представление о правильной семье. В её картине мира ты — сын, который обязан помогать матери и сестре. А я — жена, которая должна с этим соглашаться и радостно накрывать стол для всех гостей.
Она поставила чашку на блюдце.
— А то, что мы с тобой год откладывали на окна и считаем каждую гривну, для неё ничего не значит. Она искренне уверена, что мы просто можем «немного потесниться».
Андрей долго не отвечал. Марина видела, как он большим пальцем водит по краю чашки. Это была его старая привычка — ещё с тех времён, когда они только встречались и он нервничал перед разговором с её родителями.
Наконец Андрей поднял на неё глаза и тихо произнёс:
— Я понимаю.
