А раз так, вы и для меня не посторонний человек. Почти как мама. Моей родной мамы давно нет, она ушла слишком рано. Я даже не успела побыть рядом с ней так, как должна была бы дочь: не ухаживала, не поддержала, не вернула ей хоть часть той заботы, которую она когда-то отдала мне. Поэтому позвольте мне теперь быть рядом с вами. Для меня это не тяжесть, правда. Мне от этого даже легче на душе. Мать, когда ей плохо, не оставляют одну. Не потому, что она ласковая или суровая, добрая или несправедливая. А просто потому, что она мать. Тут и обсуждать нечего. Давайте, ешьте бульон, а то совсем остынет.
И Лилия снова поднесла ложку к моим губам. Делала это ровно, спокойно, без показной жертвенности, будто речь шла о самой обычной вещи, в которой не может быть ни подвига, ни повода для спора.
Тогда я расплакалась. Не от боли, не от обиды на судьбу и даже не от страха. Мне стало стыдно — так стыдно, что слёзы жгли глаза. Тридцать лет рядом со мной жил редкой души человек, а я его не замечала. Отворачивалась, морщилась, мысленно называла её серой мышью, считала ошибкой Игоря. А сама за всю жизнь не сделала для неё и малой доли того добра, которое она теперь дарила мне молча, без упрёков и без ожидания благодарности.
Я смотрела на её склонённое надо мной лицо, на обычные черты, которые раньше казались мне невзрачными, и вдруг поняла: красивее этого лица я, кажется, никогда не видела.
После того разговора во мне будто что-то сдвинулось навсегда. Я постепенно пошла на поправку, поднялась, снова начала ходить, хотя рука так и осталась слабой. Но жить я стала иначе. Только теперь по-настоящему увидела своего младшего сына, Игоря: спокойного, надёжного, мягкого сердцем — совсем в Лилию. Узнала ближе его дочку, мою младшую внучку, удивительно светлого ребёнка. И впервые перестала делить своих детей на тех, кого любишь больше, и тех, кому достаётся остаток.
Я поняла простую, но страшную вещь: если всю нежность складывать в одного ребёнка, а другого обделять, однажды эта перекошенная любовь возвращается к тебе холодом именно с той стороны, откуда ты ждала тепла.
А Андрей? Андрей по-прежнему иногда приезжает. Такой же ухоженный, уверенный, красивый, вечно спешащий. Я его люблю — он мой сын, и этого никто не отменит. Но теперь я уже не обманываю себя. Не отдаю ему последнее, надеясь, что когда-нибудь дождусь той благодарности, которой, скорее всего, не будет. Я научилась смотреть не на блеск, не на громкие слова и не на внешнюю успешность. Теперь я вижу главное: кто приходит, когда ты беспомощно лежишь на полу в прихожей и не можешь даже позвать на помощь.
Вот что мне пришлось понять на старости лет — дорогой ценой, через инсульт и собственную беспомощность. Нельзя выбирать среди детей любимчиков и лишних. Нельзя судить о людях по тому, насколько ярко они выглядят со стороны. Очень часто самый тихий, незаметный, тот, на кого ты никогда не делала ставки, оказывается единственным, кто примчится раньше скорой, подложит тебе под голову подушку и останется рядом. А те, кем ты гордилась и ради кого жила, могут просто сбросить звонок, чтобы не испортить себе вечер.
Любите своих детей одинаково, пока есть время. Потому что жизнь умеет жестоко показывать, кого мы напрасно недолюбили.