Мама не расставалась с этим кольцом вообще. Понимаете — совсем никогда. Не снимала ни в бане, ни на грядках, ни когда замешивала тесто на кухне. Само кольцо было более чем скромное: узенький потемневший ободок и крошечная мутная вставка, которую даже камнем назвать было трудно. В детстве я недоумевала: что в нём особенного, ведь бывают украшения куда красивее. Мама лишь отвечала, что оно досталось от бабушки, и на этом разговор всегда заканчивался.
Когда мама уже лежала в больнице, в последние дни, руки у неё сильно распухли. Медсестра тихо сказала, что кольцо лучше снять, иначе металл начнёт впиваться в палец и причинять боль. Мама, почти переставшая разговаривать, вдруг распахнула глаза и здоровой рукой так крепко ухватилась за кольцо, так отчаянно замотала головой, что мы сразу отступили.
— Не надо, — едва выдавила она одними губами. — Нельзя. Бабушка…
Больше она ничего объяснить не смогла: сил уже не осталось. Так и ушла с этим кольцом на руке. Сняла его я только потом, когда маму обмывали. Делала всё очень осторожно, с мылом, боясь повредить палец. Под кольцом кожа оказалась совсем светлой, почти белой, не видевшей солнца десятки лет. Эта тонкая полоска казалась следом чего-то давнего, важного, спрятанного от нас. И тогда я впервые по-настоящему задумалась: что же это за вещь, если ради неё мама готова была терпеть боль, лишь бы не расстаться?
При жизни я спрашивала её об этом не один раз.
— Мам, расскажи всё-таки про кольцо. Почему ты его никогда не снимаешь?
Она обычно отмахивалась:
— Бабушкино оно. Велела носить и не снимать. Вот я и ношу.
Я как-то попыталась пошутить:
— Бабушки ведь уже тридцать лет нет. Кто проверит?
Мама тогда посмотрела на меня так строго, как смотрела крайне редко.
— Я проверю. И она оттуда проверит. Не суйся, Оксана, куда не надо.
И я действительно перестала лезть с расспросами. Наверное, напрасно. Мы ведь часто откладываем важные разговоры с близкими, пока они живы: думаем, потом успеем, ещё будет время. А потом оказывается, что времени больше нет.
Маму похоронили. Минуло недели две. Кольцо всё это время лежало у меня в кармане: надеть я его не решалась, оно оказалось чуть великовато, ведь у мамы палец был полнее. В конце концов я решила отнести его в мастерскую — почистить, немного уменьшить по размеру и носить самой, как носила мама: не снимая. На память.
В нашем городке в центре до сих пор работает старая ювелирная мастерская, в полуподвальном помещении. Я помнила её ещё с детских лет, туда когда-то заходила и бабушка. Даже вывеска почти не изменилась — только выцвела и облупилась по краям. Дело семейное, переходило от отца к сыну неизвестно сколько поколений. Нынешний хозяин, Аркадий Павлович, был уже глубоким стариком, за восемьдесят, но руки у него оставались уверенными, а взгляд — цепким. Он сидел за рабочим столом под лампой, с лупой у глаза, словно не менялся ни тридцать, ни пятьдесят лет.
Я вошла, поздоровалась и положила кольцо на мягкую бархатную салфетку.
— Вот, — сказала я. — Мамино. Вернее, бабушкино. Хотелось бы почистить и уменьшить на один размер. Я хочу его носить.
Аркадий Павлович взял украшение привычным движением, поднёс к лампе, медленно покрутил в пальцах. Потом провёл по потемневшему ободку специальной салфеткой. И тут я заметила, что его руки вдруг замерли.
Старик осторожно развернул кольцо внутренней стороной к свету.