Он поднёс украшение ближе к лампе и довольно долго рассматривал его через увеличительное стекло. Я стояла рядом и вдруг увидела, как с его щёк уходит живой цвет. Только что передо мной был крепкий, румяный старик, а через минуту лицо у него сделалось пепельным, почти такого же оттенка, как потёртая салфетка на столе.
— Откуда у вас это кольцо? — спросил он негромко, и голос у него заметно сорвался.
— Я ведь сказала, — растерянно ответила я. — От бабушки. Сначала оно было её, потом перешло к маме. А что случилось?
Аркадий Павлович сразу не заговорил. Он снял лупу, провёл ладонью по влажному лбу, будто ему стало душно, и только потом протянул мне кольцо обратно.
— Взгляните внутрь, — произнёс он почти шёпотом. — Там что-то выбито. Видите?
Я взяла украшение, прищурилась, повернула к свету. И правда: на внутренней стороне ободка, там, где обычно металл гладкий, из-под старой темноты проступали крошечные буквы. Аркадий Павлович молча подал мне лупу. Я стала разбирать надпись медленно, буквально по одной царапине, по одному неровному штриху:
«Валентине. Жди. Вернусь. Г. 1943».
— Валентина, — едва слышно сказала я. — Так звали бабушку.
Старик не ответил. Он будто на время ушёл куда-то далеко внутрь себя. Потом тяжело поднялся, опираясь ладонью о край верстака, прошёл к старому шкафу в глубине мастерской и начал там что-то искать: выдвигал узкие ящички, перебирал бумаги, шуршал какими-то конвертами. Вернулся он с пожелтевшей фотографией и аккуратно положил её передо мной.
С карточки на меня смотрел молодой солдат — почти мальчишка. Гимнастёрка сидела на нём чуть свободно, пилотка была сдвинута набок, а улыбался он так открыто и беззаботно, как улыбаются только те, кто ещё не представляет, что приготовила им судьба. Лицо было доброе, светлое, располагающее.
— Это мой дядя, — сказал Аркадий Павлович, опускаясь на стул. — Григорий. Младший брат моего отца. Отец мой, Павел, до меня держал эту мастерскую. А Григорий перед войной только-только начал у него учиться ремеслу, ходил в подмастерьях. Парень был весёлый, красивый, девчата за ним так и увивались.
Он замолчал, словно собирал силы, чтобы продолжить.
— В сорок третьем Григория отправили на фронт. Перед отъездом он пришёл сюда, к отцу, и попросил сделать кольцо. Сам хотел смастерить, своими руками, да времени уже не оставалось: через два дня надо было уезжать. Отец изготовил ободок. А Григорий вот тем самым штихелем, который у меня до сих пор хранится, сам выцарапал слова внутри. Видите, как неровно? Буквы пляшут. Торопился, руки дрожали. Молодой был. И влюблённый до потери головы.
— Значит, он подарил его моей бабушке, — выдохнула я.
— Он отдал его какой-то Валентине, — медленно кивнул старик. — Мы тогда её имени не знали. Григорий про это молчал, будто боялся спугнуть своё счастье. Только мне сказал: «Вернусь, Аркаша, вернусь — женюсь на ней. А ты у меня на свадьбе будешь самым первым гостем». Я тогда совсем малым был, лет пяти. Он ушёл. И на этом всё оборвалось.
— Как это — всё? — спросила я, хотя ответ уже ледяным комом стоял у меня внутри.
— В сорок четвёртом пропал без вести. Ни письма, ни могилы. Где-то под Полтавой след потерялся, даже останков не нашли. Мать его, моя бабушка, до последнего дня ждала: всё сидела у окна и прислушивалась. А про ту девушку мы так ничего и не узнали. Валентина — и только. Кто она, откуда, дождалась ли, любила ли его так же сильно… Восемьдесят лет это оставалось тайной. Отец перед смертью мне говорил: если когда-нибудь попадётся это кольцо, сразу узнаешь. Моя работа, моё клеймо вот здесь, под надписью. Узнаешь, говорил, и поклонись за меня той женщине, если она ещё жива. Очень уж Григорий её любил.
Аркадий Павлович снова взял кольцо, повернул его под лампой и тонкой иголкой указал на едва заметный знак под строкой букв.