Правая рука будто стала чужой, лицо повело набок, слова во рту путались и выходили невнятными обрывками. Почти три месяца тянулись для меня бесконечной мукой: сперва больничная палата, где по ночам кто-то охал, стонал, звал медсестру, потом собственная квартира, в которой я оказалась прикованной к кровати и беспомощной до унижения. Я не могла нормально поесть, подняться, дойти до туалета. Лежала и думала, что превратилась в тяжёлую ношу, которую всем приходится поднимать, поворачивать, терпеть.
И кто, как вы думаете, оказался возле меня всё это время? Кто без брезгливости убирал за мной судно, кто кормил меня маленькими глотками, потому что я давилась, проливала, плакала от бессилия? Кто часами разминал мою онемевшую руку, осторожно сгибал каждый палец, снова учил меня удерживать ложку? Кто мыл меня, словно малое дитя, переворачивал среди ночи, чтобы на теле не появились пролежни, читал вслух газеты и книги, лишь бы я не утонула в отчаянии и не сошла с ума от собственной немощи?
Лилия. Та самая неугодная мне невестка, тихая деревенская «серая мышка», которую я столько лет не считала достойной нашей семьи. Она оформила на работе отпуск без оплаты, рискуя потерять место, дочку оставила под присмотром соседки и на эти месяцы почти переселилась ко мне. Ни жалоб, ни упрёков, ни одного колкого слова. Хотя уж она-то имела полное право припомнить мне всё. Лилия просто делала то, что считала нужным: спокойно, терпеливо, будто я была ей родной матерью, а не свекровью, которая три десятилетия смотрела на неё свысока.
А мой обожаемый Андрей, моё ненаглядное дитя? За всё это время он появился, кажется, раза три. Встанет в дверях, поморщится от лекарственного запаха, отведёт глаза от моего перекошенного лица, положит на тумбочку пакет дорогих фруктов, которые я всё равно почти не могла есть, потопчется несколько минут, поглядывая на часы, и поспешит уйти: дела, встречи, срочно надо. Валерия, невестка, которой я посвятила тридцать лет своей жизни, не приехала ни разу. Только прислала сухое сообщение: «Выздоравливайте, Наталья Павловна». А внуки, которых я вырастила чуть ли не с пелёнок, на которых тратила силы, здоровье и пенсию, вообще не показались. Им было некогда. У них шла своя шумная, красивая, молодая жизнь, и больная бабушка с кривым лицом в неё никак не вписывалась.
Я лежала неподвижно, смотрела в белый потолок и медленно принимала эту жгучую правду. Тридцать лет я отдавала себя Андрею и его семье, думая, что именно там моя защита, моя старость, моя опора. А рядом в беде остался человек, которого я всю жизнь недооценивала. Та, кому я не подарила ни тепла, ни признания.
Однажды, когда речь уже стала возвращаться и я могла произносить фразы почти понятно, я не выдержала. Лилия как раз кормила меня тёплым бульоном с ложечки.
— Лилия, скажи мне честно… почему ты? Я ведь к тебе всегда относилась как к чужой. Не приняла, не полюбила, не помогала вам с Игорем. А ты ухаживаешь за мной так, будто обязана. Почему?
Она немного помолчала, промокнула салфеткой мой подбородок, поправила подушку под головой и ответила тихо, без обиды, без тени укора:
— Наталья Павловна, а как иначе? Вы — мать Игоря, а Игорь — моя семья.