Я долго не отводила от них взгляда и всё спрашивала себя: что, по сути, случилось? Я всего лишь произнесла вслух то, что копилось месяцами. За полгода впервые позволила себе сказать правду — и тут же стала «эгоисткой». Не потому, что сделала кому-то зло, а потому, что перестала быть удобной.
Три дня телефон будто вымер. Я несколько раз набирала Марию, но она сбрасывала вызовы. На четвёртый день я позвонила снова, уже почти не рассчитывая услышать её голос. И всё-таки она ответила. Говорила холодно, отстранённо, словно не со мной, а с чужим человеком.
— Привет, мам. Извини, не получалось поговорить. В общем… Максим сказал: пока ты не попросишь прощения у его родителей, мы к тебе не приедем.
— За что именно я должна извиняться? — спросила я.
— Ну… за то, что ты их фактически выставила.
— Я никого не выставляла, Мария. Я сказала, что не хочу таких частых визитов. И вообще разговор был не с ними, а с тобой и Максимом.
— Для него это одно и то же. Он уверен, что ты оскорбила его семью. Ирина Павловна, когда узнала, плакала.
Я прикрыла глаза. Значит, Ирина Павловна плакала. Любопытно, какую версию ей преподнесли? Наверное, что я бессердечная пожилая женщина, которой стало жалко для гостей тарелки супа, куска хлеба и места под собственной крышей.
— Мария, а ты сама как это видишь? — тихо спросила я.
Она помолчала.
— Не знаю, мам. Я оказалась между вами.
— Нет, дочка. Ты не между. Ты его жена — это правда. Но ты ещё и моя дочь. И когда твой муж называет меня эгоисткой, он говорит не только обо мне. Он задевает и тебя. Потому что ты моя дочь. Если я такая, то кем тогда выходит ты?
На другом конце линии повисла тишина. Я слышала только её сбивчивое дыхание.
— Я потом перезвоню, — сказала она и сразу отключилась.
В пятницу они не приехали. Впервые за очень долгое время.
Утром я проснулась около семи, неторопливо сварила себе кашу и вышла с тарелкой на веранду. Кусты смородины стояли мокрые, тяжёлые от росы. Я ела маленькими ложками и вдруг поймала себя на странном ощущении: мне никуда не надо спешить. Не нужно заводить тесто, перестилать кровати в гостевой, проверять, хватит ли еды в холодильнике. Не надо думать, что он опять окажется забит до отказа, что любимая заварка закончится к вечеру, потому что Ирина Павловна за день способна заварить четыре чайника подряд.
В доме было тихо. За садом перекликались птицы. В пионах гудел толстый шмель.
Я взяла лейку и ушла на грядки. Примерно через час подошла соседка — попросила укропа для консервации. Мы остановились у калитки, разговорились о погоде, огурцах, ценах на рынке, и я внезапно поняла: давно уже мне не было так спокойно.
В воскресенье вечером Мария позвонила сама. Голос у неё был усталый, но злости в нём я уже не услышала.
— Мам, мы можем приехать на следующих выходных? Только без родителей Максима. Просто мы с ним и дети.
Я выдержала паузу.
— Приезжайте. Но послушай меня внимательно, Мария. Если я снова услышу что-нибудь вроде «эгоистка», разговор закончится сразу. Ты меня знаешь.
— Я поняла, мам.
— Нет, не до конца. Тебе кажется, что я говорю это из обиды. А я не из обиды. Я просто устала быть удобной для всех. Мне шестьдесят, и я наконец сообразила: лучше уж пусть меня считают эгоисткой, чем я буду молчаливой прислугой в собственном доме. Передай это Максиму. Именно так, без смягчений.
Она тяжело выдохнула в трубку.
— Хорошо. Передам.
Я завершила разговор и пошла на кухню. На плите стоял чайник для вечернего чая. Я зажгла конфорку, дождалась тихого шипения и открыла холодильник. На нижней полке лежал кусок песочного теста — замороженный, из тех запасов, которые я всегда делаю заранее.
Я достала его, положила на стол и посмотрела в окно. Если Мария приедет, испеку пирог. Если не приедет — съем его сама, с вареньем, на веранде, в тишине, наблюдая, как солнце опускается за старые липы.
И оба варианта меня вполне устраивали.