Каждую такую субботу я ещё из кухни различала, как за воротами глохнет двигатель, подходила к окну и уже без удивления видела автомобиль Максима.
— Мы посоветовались и решили: зачем дома киснуть? Погода чудесная, вот и подумали заехать к бабе Наталье.
Баба Наталья. Это, значит, я. Мне шестьдесят, пятнадцать последних лет я проработала бухгалтером на заводе и за всё это время ни разу не ощущала себя какой-то «бабой». А тут вдруг стала.
Я перестала успевать даже за собственным домом. По пятницам, закончив уборку, буквально падала от усталости, а к воскресному вечеру жильё выглядело так, будто через него прошла целая группа постояльцев. Четыре наволочки, шесть полотенец — Ирина Павловна непременно брала одно для лица, другое для тела. Постель приходилось перестилать каждую неделю.
Как-то в субботу я примостилась на табуретке в углу веранды, положила ладони на колени и молча наблюдала, как Ирина Павловна переставляет мою герань в другой горшок.
— Здесь ей темно, Наталья, вы разве не замечаете? Её надо ближе к свету поставить.
Я чуть было не ответила, что эта самая герань уже девятый год живёт именно на этом подоконнике и каждое лето цветёт пышными шапками. Но слова застряли. Во-первых, не хотелось устраивать неприятную сцену при дочери. Во-вторых, внутри снова зашевелилось знакомое чувство: неловко, ты ведь хозяйка, надо быть радушной.
В то воскресенье они задержались допоздна. Я вышла на крыльцо проводить. Мария быстро поцеловала меня в щёку, Максим коротко кивнул, а Виктор Петрович тем временем укладывал в багажник трёхлитровую банку моих маринованных огурцов: мол, вы всё равно столько не съедите, Наталья Сергеевна. Я стояла и смотрела, как за машиной медленно оседает дорожная пыль, а внутри разливалась тяжёлая, вязкая пустота.
В понедельник я поняла: больше так продолжаться не может. Набрала Марию.
— Мария, нам с тобой нужно поговорить.
— Мам, что-то случилось?
— Ничего страшного. Просто… вы с Максимом приезжайте, когда хотите, ты моя дочь. Но его родителей давайте приглашать реже. Я очень устаю. Мой дом всё-таки не база отдыха и не пансионат.
На другом конце провода повисла пауза. Потом Мария заговорила слишком бодрым голосом:
— Мам, ну что ты начинаешь? Они же к тебе хорошо относятся. Ирина Павловна всегда тебя нахваливает, говорит, что Максиму с тёщей невероятно повезло.
— Повезло, значит, — тихо повторила я. — Только эта удачная тёща потом по воскресеньям лежит пластом, потому что спина ноет так, что ни согнуться, ни выпрямиться. А у меня среди недели своих забот хватает: огород, заготовки, та же клубника. Я уже не девочка.
— Но мы ведь помогаем!
— Кто помогает, Мария? Вы? Я вас кормлю, стираю после вас полотенца, меняю постели. В чём именно помощь?
Я услышала её тяжёлый вздох. Затем она сказала, что обсудит всё с Максимом, и разговор закончился.
На следующий день, во вторник вечером, они приехали вдвоём. И снова без звонка. Я как раз была в старой рабочей одежде, выдёргивала мокрицу вдоль забора. Увидев машину, даже замерла: неужели опять? Но из салона вышли только Мария и Максим.
Мы устроились на веранде. Чай я ставить не стала и даже не предложила.
Максим начал сразу, без лишних вступлений. Он откинулся на спинку плетёного кресла и смотрел на меня ровно, спокойно, почти по-деловому.
— Наталья Сергеевна, Мария мне всё передала. Я хочу разобраться, в чём проблема. Вы говорите, что устаете. Но что значит — устаете? Вы на пенсии. Дом, участок, весь день сами себе хозяйка. Неужели вам жалко, если раз в неделю пожилые люди приедут, посидят на свежем воздухе?
Я смотрела на него и будто видела чужого человека. Неужели это был тот самый Максим, который семь лет назад смущённо просил у меня руки Марии и ждал моего согласия как самого важного решения в своей жизни?