— Мама, мы в субботу к тебе заедем, ладно? — голос Марии был бодрый, уверенный, будто она вовсе не разрешения просила, а просто сообщала уже принятое решение.
Я стояла на веранде и разбирала кучу старого трикотажа: выбирала растянутые футболки, которые можно было пустить на тряпки. Телефон пришлось прижать плечом к уху.
— Приезжайте, конечно, — ответила я. — Только ты, Мария, хоть немного заранее говори. Я бы пирог испекла.
— Ой, мам, ты же знаешь, как у меня всё бывает: собралась — и сразу поехала. Да, кстати… Максим хочет захватить своих родителей. Они у тебя на даче уже сто лет не были, пусть воздухом подышат. Совсем ненадолго, часа на два. Ты ведь не против?
Я сложила пополам футболку с вытянутой горловиной и на секунду застыла. С собственными родственниками мы виделись от силы несколько раз в год, хотя жили в одном городе. Родители зятя люди были неплохие, тут спорить не стану, но дача у меня не дворец. Домик всего шестьдесят квадратов, и четверым взрослым в нём уже тесно. Однако Мария говорила таким тоном, что отказать я не смогла.
— Хорошо, — сказала я после паузы. — Но действительно на пару часов.
В первую субботу всё так и вышло. Они приехали около двух дня, попили чай с песочным пирогом, посидели на веранде, поговорили о погоде и огороде. Отец Максима, Виктор Петрович, с увлечением рассказывал, как у него в этом году пошли огурцы, а я показывала клумбы возле забора. День прошёл тихо, даже приятно. К шести вечера они собрались и уехали.
Спустя месяц всё повторилось. Потом ещё раз. А затем эти обещанные «два часа» незаметно превратились почти в целый день. Однажды, уже ближе к ужину, Мария подошла ко мне на кухне, пока я нарезала помидоры в салат, и тихо сказала:
— Мам, можно они у тебя сегодня переночуют? Виктору Петровичу тяжело туда-сюда за один день мотаться, спина у него разболелась.
Я молча кивнула. Спина — дело серьёзное, уж я-то это знала. За полгода до того меня так прихватило, что я неделю почти не поднималась с кровати. Мария тогда приезжала через день, привозила продукты, помогала по дому. Поэтому я понимала, что значит такая боль.
Родители Максима остались ночевать. Я постелила им в дальней комнате на втором этаже, а сама устроилась внизу.
Утром я проснулась от звуков на кухне. Чайник уже начинал шуметь, а Ирина Павловна, мать Максима, стояла у плиты и жарила оладьи.
— Вы только ничего плохого не подумайте, Наталья Сергеевна, — сказала она, обернувшись ко мне и помахивая лопаткой. — Я просто решила помочь. Мы рано встали, вы ещё спали, вот я и подумала…
На столе уже стояла большая тарелка с румяными оладьями, рядом — открытая банка моего смородинового варенья, которую я сама не доставала, и три чашки. Моей любимой кружки с незабудками нигде не было. Нашлась она лишь через полчаса: Виктор Петрович унёс её наверх, потому что, как он объяснил, «там как раз не во что было чай налить».
Я промолчала. Всё-таки сваты, неудобно устраивать разговор из-за кружки.
Так за какие-то полгода редкие визиты «на пару часов раз в месяц» превратились в устойчивую привычку. Почти каждую пятницу вечером звонила Мария:
— Мам, мы завтра с Максимовыми родителями приедем. Ирина Павловна шашлык захотела, мясо я куплю.
А я уже сама шла за картошкой, овощами, зеленью, заранее ставила опару для хлеба. Виктор Петрович очень любил домашнюю выпечку, а Ирина Павловна каждый раз нахваливала: «У Натальи хлеб особенный выходит, такой лёгкий, воздушный». Постепенно я стала печь по три буханки за выходные: одну они съедали сразу, а две непременно забирали с собой.
Потом они и вовсе перестали предупреждать о приезде. Просто появлялись по субботам, обычно ближе к десяти утра.