— Наталья Николаевна, я понимаю, для вас это как удар, — сказала Елена ровно, не повышая голоса. — Я не хотела врываться в вашу жизнь и что-то у вас отнимать. Но Иван уже не мальчик. Он сам сделал выбор. Я не держу его силой, но и притворяться, что могу спокойно отступить, тоже не стану. Я люблю его. Да, звучит просто и, может быть, слишком обычно. Но это правда.
— Отступить? — Наталья медленно повторила это слово, будто пробовала его на вкус и находила горьким. — Значит, ты не собираешься отпускать моего сына? Моего. Сына. А сама ты кто такая? Женщина, которая всю жизнь только собой занималась, своих кошек да собак лечила, жила как хотела… Неужели не нашлось мужчины твоих лет? Или тебе непременно понадобился молодой? Чтобы самой себе доказать, что ты ещё ничего? Он же мальчишка, понимаешь ты это или нет? Он жизни толком не видел, он детей ещё на руках не держал, он…
— Мам, всё! — Иван резко поднялся и встал между ними, словно закрывая Елену собой. — Хватит. Я пришёл к ней сам. Остался сам. Решение тоже принял сам. Ты можешь злиться, говорить что угодно, но от этого ничего не изменится. Мы вместе. И жить собираемся вместе. Если ты хочешь оставаться рядом со мной — тебе придётся это принять. Если не хочешь — это уже будет твой выбор.
«Твой выбор».
Наталья будто споткнулась об эти слова. Она вдруг ясно поняла: Иван не повторяет за Еленой, не говорит выученную фразу. Это было его собственное. Он сам до этого дошёл, сам так решил, сам поставил границу. И от этого стало только больнее. Если бы Елена вложила ему эти слова в рот, Наталья знала бы, на кого бросаться. А спорить с сыном, который без принуждения, осознанно выбрал не её сторону, было всё равно что пытаться удержать ладонями воду.
— Хорошо, — произнесла она наконец сухо. — Я всё услышала. Поеду домой.
Она ушла, ни разу не повернув головы. На площадке Наталья остановилась, упёрлась спиной в холодную стену и зажмурилась. Где-то за шахтой протяжно загудел лифт, сверху донеслись чьи-то шаги. Обычный подъезд, обычный вечер, люди возвращаются с работы, несут пакеты, открывают двери ключами. Только внутри у неё всё было сдвинуто, перевёрнуто, разбросано, будто после сильного толчка мебель в комнате оказалась не на своих местах.
Дома она пересказала всё Сергею.
Он сидел на диване, как всегда, слегка сгорбившись. Телевизор оставил включённым, но звук убрал почти до нуля. Наталья не могла усидеть: то заходила на кухню, то возвращалась в коридор, то снова оказывалась возле стола, машинально переставляя чашку с места на место.
— Четырнадцать лет разницы, — повторяла она, будто цифра сама по себе была приговором. — Четырнадцать, Серёжа. Ей тридцать восемь. Она младше меня всего на девять лет. Живёт одна в двухкомнатной квартире, которую отец оставил, зверей лечит, семьи никогда не было. Ни мужа, ни ребёнка. И вот теперь, видите ли, решила прибрать к рукам молодого дурака.
Сергей долго молчал, потом неловко провёл ладонью по затылку.
— А если он и правда сам этого захотел? — осторожно спросил он.
Наталья так посмотрела на него, что он тут же пожалел о сказанном.
— Сам захотел! Конечно, сам! В двадцать четыре года все всё сами хотят! Я тоже в двадцать четыре вышла за тебя и была уверена, что лучше мужчины на свете нет. А потом выяснилось, что ты носки где попало оставляешь и храпишь так, что стены дрожат. И ничего, прожили же тридцать лет, как-то справились. Но я тогда была молодой, понимаешь? Глупой, наивной, с целой жизнью впереди. А у них что впереди? Ну что?
Сергей не нашёлся, что ответить. Он вообще старался не вступать в спор, когда жена была в таком состоянии. Просто кивал, тяжело дышал и ждал, пока её накроет и отпустит. Иногда это спокойствие раздражало Наталью сильнее любого крика.
На следующий день, в понедельник, она пришла в мебельный магазин, где уже одиннадцать лет занималась бухгалтерией. Села за свой стол, включила компьютер, открыла нужную таблицу и вдруг поняла, что не способна разобрать ни одной цифры. Строки расползались перед глазами, словно рыба в мутной воде.
— Наташ, ты чего такая белая? — в кабинет заглянула Ирина, менеджер по продажам. — Давление подскочило? У меня таблетки есть, хорошие, немецкие.
— Всё нормально, — отозвалась Наталья. — Просто ночь почти не спала.
— Опять твой Иван что-то выкинул? — Ирина знала его с детства и бывала почти на каждом семейном празднике. — Денег попросил?
— Нет. Не денег.
Наталья оборвала фразу и уставилась в монитор. Ирина, поняв, что прямо сейчас лезть с расспросами не стоит, вышла. Но спустя полчаса вернулась с двумя стаканчиками кофе, поставила один перед Натальей, села напротив и сказала уже совсем другим голосом:
— Давай рассказывай. Я же вижу, тебя изнутри рвёт.
И Наталья, хотя ещё утром клялась себе молчать, неожиданно выложила всё. Про Елену. Про разницу в возрасте. Про это твёрдое «не обсуждается». Про то, как та сидела у них на диване с прямой спиной и смотрела на неё спокойно, почти профессионально, будто перед ней не мать любимого мужчины, а очередной пациент на приёме.
Ирина слушала внимательно, не перебивая. Потом покрутила в пальцах стакан с кофе и осторожно заметила:
— А может, зря ты так за этот возраст уцепилась? Ну встретились люди, ну сошлись. Бывает ведь куда хуже. У моей племянницы муж пьёт, а ей всего двадцать шесть, и разница у них обычная. А тут женщина работает, ветеринар, жильё есть, не алкашка, не гулящая. Что именно тебя так пугает?
— Меня пугает то, — медленно сказала Наталья, — что я её знаю. Давно знаю. И никогда она мне не нравилась. А теперь выходит, что именно она может стать матерью моих будущих внуков, если мы до этого вообще доживём. И я ничего не могу изменить.
Ирина помолчала, потом тихо произнесла:
— Может, и не надо ничего менять?
Следующие три месяца Наталья прожила так, будто у неё под сердцем застряла тонкая заноза. Раз в неделю она звонила Ивану. Спрашивала про погоду, работу, здоровье бабушки, какие-то мелочи. И каждый раз, затаив дыхание, ждала, что он вдруг скажет: «Мам, мы расстались». Но он не говорил.
Каждый разговор заканчивался почти одинаково. Иван мягко вздыхал и произносил:
— Мам, ты пока не готова. Я подожду.
И он действительно ждал. Без обидных упрёков, без демонстративных пауз, без давления. Просто оставался на месте и ждал. И именно это было для Натальи самым невыносимым.
В октябре позвонила соседка по даче, Галина. Не потому, что ей хотелось поддержать или утешить. Галина относилась к тем людям, которые разносят новости с усердием почтальона, только, в отличие от почтальона, обязательно добавляют к каждому сообщению что-нибудь от себя.
— Наталья, ты вообще знаешь, что твоя невестка… ну, эта Елена, — начала она издалека.