— …Елена Павловна… она, говорят, ребёнка ждёт?
Наталья молча отключила звонок. Несколько секунд стояла посреди кухни, будто не поняла, где находится. Потом опустилась на табурет, тут же поднялась, прошлась до окна и снова села.
Рука сама потянулась к телефону.
— Иван, скажи мне честно… это правда? Насчёт ребёнка?
На другом конце повисла короткая тишина. Затем сын ответил совсем негромко:
— Правда. Мы этого хотели, мам. Не случайно. Мы всё обдумали. Только ты, пожалуйста, не плачь.
— Я не плачу, — произнесла Наталья, хотя по лицу уже текли слёзы. — Просто… дай мне секунду.
Она слушала его дыхание, он слышал её. И впервые за долгие месяцы между ними возникла не колючая пустота, а тихое пространство, в котором можно было не защищаться.
— Когда? — спросила она, когда смогла говорить.
— В мае. Срок на май.
— В мае, — повторила Наталья, словно пробовала это слово на вкус. — Ладно. Приезжайте в выходные. Я борщ приготовлю. И… если Елене тяжело ехать, пусть не мучается. Я пойму. Пусть отдыхает. Передай ей…
Договорить она не смогла. Завершила разговор и ещё долго сидела у окна. По стеклу стекали тонкие холодные струйки октябрьского дождя, будто кто-то чертил дороги на карте, но забыл подписать, куда по ним идти дальше.
В субботу они приехали.
Елена вошла первой. Наталья сразу заметила округлившийся живот — ещё небольшой, но уже очевидный, аккуратно выступающий под мягкой кофтой.
— Заходи, — сказала она и вдруг споткнулась о собственные слова.
Она не знала, как теперь называть эту женщину. Просто «Елена» казалось чересчур близко. «Елена Павловна» — холодно и официально. А на что-то ласковое язык ещё не соглашался.
Елена, кажется, всё поняла без объяснений. Разулась, сняла куртку и повесила её на тот крючок, где Иван раньше всегда оставлял рюкзак, когда приезжал к ним пообедать.
— Наталья, давайте без отчества, — спокойно сказала она. — Просто Елена. Так будет проще.
— Хорошо, — кивнула Наталья.
И это «хорошо» стало первым словом, произнесённым между ними без прежней боли и напряжения.
Сергей уже сидел за столом. Вид у него был мрачноватый, но держался он прилично. Сначала машинально потянулся к бутылке, разлил водку по рюмкам, потом заметил взгляд Елены, опустившийся на живот, смутился и вылил обратно почти всё, оставив только себе. Елена чуть улыбнулась.
— Сергей, не надо так напрягаться, — сказала она. — Я не страшная.
Он кивнул, но вилку всё равно сжимал так, будто держал не столовый прибор, а инструмент для сложной операции.
Обед тянулся долго. Поначалу — тяжело: с неловкими паузами, в которых слишком громко тикали настенные часы. Потом Иван заговорил о работе. Ему заказали сайт для кофейни, а хозяин заведения упёрся: хотел, чтобы на главной странице бесконечно вращалась чашка кофе. Иван возмущался, что это не дизайн, а ярмарочная вывеска.
Сергей впервые за день хмыкнул. Елена возразила, что простое и понятное людям часто нравится больше, чем дизайнерские изыски. Иван стал спорить. Наталья слушала их и вдруг ловила себя на странной мысли: они сидят за одним столом и обсуждают какую-то анимацию для сайта, будто обычная семья. И эта женщина напротив — не враг, не разлучница, не чудовище из её обид. Просто Елена. Беременная жена её сына, которая спорит о картинке на главной странице и делает вид, будто не помнит, что Наталья несколько месяцев не могла даже принять её существование.
Когда обед закончился, Елена поднялась, собираясь помочь с тарелками.
— Сиди, — сразу остановила её Наталья. — Я уберу.
— Наталья, я же не больная. Я беременная.
— Я сказала — сиди.
Елена послушно опустилась обратно. А потом, выбрав момент, когда Иван вышел в коридор отвечать на звонок, тихо произнесла:
— Спасибо, что пригласили. Я понимаю, вам нелегко. И я не требую, чтобы вы сразу начали ко мне хорошо относиться. Просто хочу, чтобы вы знали: я постараюсь быть хорошей матерью вашему внуку. Или внучке. И хорошей женой Ивану.
Наталья ничего не ответила. Взяла стопку тарелок и ушла на кухню.
Там она поставила посуду в раковину, прислонилась плечом к холодильнику и заплакала уже по-настоящему. Слёзы падали на старый фикус, который стоял на подоконнике: кривой, полуживой, с редкими пыльными листьями. Наталья давно не верила, что он оживёт, но всё равно поливала его каждую неделю — скорее по привычке, чем из надежды.
Зимой она столкнулась с Галиной в «АТБ».
Та катила тележку, была в вязаной шапке и с таким выражением лица, будто заранее приготовила целую речь.
— Наталья, ну что там твой Иван? До сих пор не прозрел? Всё с этой своей… ветеринаршей?
Наталья спокойно положила в тележку пакет молока, повернулась и посмотрела на соседку так ровно, почти мягко, что Галина заметно насторожилась.
— Галина Сергеевна, у них будет ребёнок. У них семья. Мой сын сделал свой выбор, и я его уважаю. А если вам совсем нечем заняться, кроме обсуждения чужой жизни, купите журнал с кроссвордами. И дешевле, и полезнее.
Галина приоткрыла рот, но слов не нашла. Потом молча развернула тележку и укатила в соседний проход.
Наталья осталась у молочной полки и вдруг поняла: она только что заступилась за Елену. Произнесла это вслух. И даже не поперхнулась.
Роды начались в апреле, на две недели раньше срока.
Иван позвонил около трёх ночи. Голос у него был сорванный, будто каждое слово давалось с трудом:
— Мам… Елену увезли… кровотечение… я в больнице… я не знаю…
Наталья потом не могла вспомнить, как натянула одежду, как вызвала машину, как доехала. В памяти остался только больничный коридор: зелёные стены, жёсткие пластиковые стулья, резкий запах хлорки и Иван, сжавшийся на сиденье в комок, с телефоном в онемевшей руке.
Она села рядом и положила ладонь ему на плечо. Сын даже не повернул головы.
— Всё будет хорошо, — сказала Наталья, хотя сама в это почти не верила.
Сергей приехал ближе к утру. Привёз термос с кофе и бутерброды, к которым никто так и не притронулся. Они сидели втроём в пустом коридоре, и Наталья молилась. Не так, как молятся в храме, — в церковь она заходила разве что на Пасху. Она просто просила кого-то, не зная кого: пусть Елена выживет, пусть ребёнок выживет, пусть этот холодный коридор не станет границей, после которой уже ничего нельзя исправить.
Врач вышел около семи. Маска висела у него на шее, глаза были красными от усталости.
— Девочка. Три двести. Дышит самостоятельно. Мама в реанимации, состояние стабильное.
Иван не разрыдался. Он только медленно опустился прямо на пол и привалился спиной к стене.