— Мам, мне нужно с тобой поговорить. Можешь подъехать ко мне? Прямо сегодня.
Иван произнёс это в телефон так, будто швырнул тяжёлый камень в глубокую воду, и сразу отключился. Ни обычного «привет, мам», ни привычного «как ты там» — вообще ничего. А голос у него был такой, словно он из последних сил держался за край крыши и боялся сорваться.
Наталья застыла посреди кухни с чайником в руке, глядя на погасший экран. Сердце резко ухнуло куда-то вниз. Первая мысль ударила страшная — наркотики. Следом мелькнули долги. Потом — напился, врезался куда-нибудь на своей машине; она ведь сама недавно видела, как он носился по городу на стареньком седане, будто дороги принадлежали ему одному.
Ивану было двадцать четыре. А в двадцать четыре человеку ещё кажется, что жизнь похожа на парк развлечений: дерзнул, рискнул — и всё получилось. В этом возрасте трудно понять, что далеко не всё решается храбростью и напором. Чаще всё упирается в деньги, связи и взрослых людей, которых рядом в нужный момент нет.
Она выключила чайник, на ходу натянула куртку и крикнула в прихожую:
— Серёж, я к Ивану. Он что-то странное сказал по телефону. Толком ничего не объяснил, но, похоже, там неприятности.
Сергей лежал на диване перед телевизором и клевал носом: воскресенье, тишина, полудрёма. Он приоткрыл один глаз, невнятно пробормотал: «Угу», — и снова закрыл его. Наталья прекрасно понимала: муж не уловил сути, но уточнять не станет. Так у них было заведено годами: он не задаёт вопросов, она не разжёвывает, а потом выясняется, что каждый понял ситуацию по-своему.
Иван жил совсем недалеко — три автобусные остановки от их дома. Однокомнатная квартира на восьмом этаже досталась ему не просто так: собирали, можно сказать, всей семьёй. Наталья сняла накопления со вклада, Сергей вложил премию, мать Натальи отдала деньги, которые держала «на чёрный день», отец Сергея долго ворчал, но всё же добавил свою часть. Иван тогда уверял, что всё вернёт, как только крепко встанет на ноги. Пока не вернул. Наталья и не напоминала. Сын есть сын — разве с него спросишь как с чужого?
Она поднялась лифтом, нажала на звонок. Дверь открыли не сразу. За ней послышались какие-то приглушённые шаги, шорохи, словно там торопливо переговаривались шёпотом. Наконец щёлкнул замок.
На пороге стояла женщина.
Не Иван.
Женщине было лет тридцать пять, может, немного больше. Невысокая, с аккуратным каре, без косметики, в свободной серой кофте и домашних шортах. На носу — очки в тонкой оправе. Лицо показалось Наталье знакомым, но память упрямо не подсказывала, где именно она могла её видеть.
— Наталья Николаевна? Проходите. Мы вас ждали.
Говорила она ровно. Учтиво, но без заискивания. Так разговаривает человек, который не чувствует себя случайным гостем и уверен в своём праве находиться в этой квартире.
Наталья вошла в комнату и наконец увидела сына. Иван сидел на подоконнике — почти на самом краю, свесив одну ногу. Точно так же, как в детстве, когда они с Сергеем ругали его за привычку устраиваться у открытого окна на девятом этаже. Рядом стоял горшок с фикусом: листья пожухли, ствол перекосился, земля выглядела сухой. Квартиру Иван получил полтора года назад, но заботиться о растениях так и не научился.
— Мам, присядь, — сказал он и кивнул на стул.
Стул стоял рядом с той самой женщиной, которая уже опустилась на диван и подтянула колени к груди.
— Иван, объясни мне, что здесь происходит? — Наталья осталась стоять. — Кто эта женщина?
— Это Елена. Мы вместе уже восемь месяцев. Живём здесь, у меня. Временно, пока у неё ремонт.
Наталья сначала посмотрела на сына, потом перевела взгляд на женщину, затем снова уставилась на Ивана.
Восемь месяцев. Значит, с ноября. Именно в ноябре Иван неожиданно перестал рассказывать про встречи с приятелями, больше не жаловался на девушек, которые, по его словам, «не способны понять его тонкую творческую натуру». Он работал веб-дизайнером на фрилансе и носил это звание почти как тяжёлую награду, от которой одновременно страдал и гордился. Тогда он сделался собраннее, спокойнее, будто даже взрослее. Наталья радовалась. Думала: ну вот, наконец-то сын взялся за ум.
— Елена, — медленно повторила она, и в этот момент в голове что-то щёлкнуло. — Подождите… Елена… Елена Павловна? Ветеринар? Клиника на улице Житомир? Та самая?
Женщина, сидевшая на диване, слегка склонила голову.
— Да. Кажется, мы уже встречались. Вы приносили кота, помните? Три года назад. Персидский, с больными почками.
Наталья вспомнила сразу. Старый Мурзик, которого потом пришлось усыпить. Эта женщина — ветеринар — тогда показалась ей жёсткой и слишком деловой. Объясняла всё сухо, без лишней жалости, без умильных интонаций. Наталья ещё подумала тогда: «Ну и стерва, хоть бы улыбнулась для приличия». Но та так и не улыбнулась.
— Иван… — Наталья повернулась к сыну, затем снова к женщине. Голос у неё вдруг стал тонким, натянутым, как металлическая струна. — Сколько вам лет?
— Тридцать восемь, — ответила Елена сама, не дожидаясь, пока Иван откроет рот.
Сказала спокойно. Не вызывающе, не с нажимом — просто произнесла факт, как если бы сообщила: «Сегодня вторник».
Тридцать восемь. Ивану — двадцать четыре. Между ними четырнадцать лет. Когда Иван появился на свет, этой женщине уже было двадцать четыре. Самой Наталье тогда исполнилось двадцать девять. Елена была моложе её всего на девять лет.
— Ты… — Наталья будто захлебнулась воздухом. — Ты сейчас издеваешься? Иван, это что такое? Розыгрыш? Она же… она ведь…
— Мам, — Иван спрыгнул с подоконника. — Только не начинай. Я знаю всё, что ты собираешься сказать. Поверь, я сам себе это уже говорил не один раз. Но решение принято. Мы вместе. И это не тема для споров.
— Не тема для споров? — Наталья коротко рассмеялась, но смех получился неприятный, скрипучий. — Для меня не тема? Для матери, которая тебя родила, вырастила, тащила на себе, помогла купить тебе эту квартиру? Для меня, значит, это не обсуждается?
Елена поднялась с дивана. Стоя она выглядела выше, чем казалась сидя. Спина прямая, плечи расправлены, осанка уверенная — как у человека, привыкшего подолгу стоять у операционного стола.