Пришлось почти приказным тоном объяснить ей, что она не на каторге и не в чужой кладовке, а у дочери, поэтому складывать на рассвете диван и прятать чемодан под кровать я ей больше не позволю.
Дожили до субботы. Четвёртый день моего, как выразился бы Игорь, «перевоспитания».
Я сидела на кухне, спокойно допивала чай и доедала бутерброд, когда в прихожей щёлкнул замок. Ключ провернулся с таким звуком, будто за дверью стоял не муж, а участник драматического спектакля. Через секунду на пороге появился сам Игорь.
Вид у него был потрясающий. Не в смысле привлекательный, а в смысле — будто его эти дни не мама приютила, а бригада строителей взяла в рабство. Лицо землистое, под глазами тени, плечи опущены, двигался он осторожно, словно каждая косточка требовала отдельной компенсации. На джинсах красовались свежие белые пятна от шпаклёвки.
Потом уже выяснилось, что у Людмилы Сергеевны мой муж очень быстро перестал быть дорогим сыночком и превратился в универсального помощника: то мешки подай, то отвези, то привези, то с мастерами разберись. Вместо душевных вечеров с мамой и ожидания моего раскаяния он таскал строительные смеси на пятый этаж, объезжал магазины с материалами и ругался с прорабом, который обещал «завтра», но имел в виду когда-нибудь.
Игорь устало переступил порог, выпрямился, очевидно собираясь великодушно выслушать мои извинения, но тут заметил в прихожей кое-что лишнее.
У стены стоял мамин дорожный чемодан. А из приоткрытой двери его кабинета виднелись коробки с удочками, катушками и прочими сокровищами рыбацкой души.
Муж замер так резко, будто его выключили.
— Это… что такое? — сипло спросил он.
— Это, Игорь, твоё семейное нововведение, — я спокойно прислонилась плечом к косяку и даже улыбнулась. — Ты же решил, что на время ремонта маму можно поселить в комнате второго супруга без обсуждений. Я просто распространила правило на обе стороны.
— Но это совсем не то! — вспыхнул он, пытаясь вернуть себе начальственный вид.
— Конечно не то, — согласилась я. — Твоя мама собиралась жить у нас полтора месяца, а моя приехала всего до воскресенья.
Как раз в этот момент из кухни показалась Надежда Викторовна. В чистом домашнем халате, бодрая, довольная и совершенно мирная.
— Ой, Игорь, здравствуй, — обрадовалась она. — Ты не волнуйся, завтра я уже домой, трубы нам поменяли. Есть будешь? Я борщ сварила. Нормальный, с чесночком, без этих ваших диетических выкрутасов. А котлетки на пару я себе отдельно сделала, мне не трудно.
Игорь медленно опустился на пуфик в прихожей.
Вся важность, с которой он вошёл в квартиру, сдулась мгновенно и жалко. По его лицу было видно: за эти дни он успел представить себе моё страдание, одиночество и полное раскаяние. А вместо этого обнаружил чистую квартиру, спокойную жену, довольную тёщу и кастрюлю борща.
Больше он не пытался командовать и качать права. Днём зазвонил телефон. На экране высветилась свекровь.
— Марина, Игорь мне сказал, что вы всё обсудили и комната теперь свободна, — осторожно начала Людмила Сергеевна.