На обложке значилось: «Т. П. Вяземская-Покровская. Палеография раннехристианских рукописей: исследование».
— Так вы… вы и есть Вяземская? Та самая? — выдохнула Наталья Сергеевна. Голос её сорвался, стал хриплым и каким-то чужим. Самоуверенная бледность на лице исчезла мгновенно, уступив место густому, болезненному румянцу.
— Для родных и для здешнего села я всего лишь Татьяна Павловна, — спокойно произнесла хозяйка, будто речь шла о самой обыденной вещи. — Здесь человека ценят не за фамилии и не за звания. Здесь смотрят, придёшь ли ты после непогоды помочь соседу с крышей, не пройдёшь ли мимо старика, которому нужен тёплый хлеб. Моя дочь Валерия росла среди настоящих книг и честной работы. Она понимает, чего стоит каждое зёрнышко. Умеет промолчать, когда чужая боль требует тишины, и сказать правду, даже если за неё страшно. Она знает три языка, в том числе латынь, но ей и в голову не придёт выставлять это напоказ перед тем, кто слабее или растеряннее.
Татьяна Павловна снова села, неторопливо поправила на коленях платье и перевела взгляд на пальцы Натальи Сергеевны, дрожавшие у края чашки.
— Вы вошли в этот дом так, словно привезли сюда из города просвещение и порядок, — продолжила она без повышения голоса. — А на деле привезли только высокомерие, прикрытое красивым словом «интеллигенция». Подлинная культура не нуждается в громких объявлениях о себе, Наталья Сергеевна. Она не ослепляет — она тихо светит. И согревает всех, кто рядом. А то, что вы называли породой, к сожалению, оказалось лишь блестящей оболочкой. Лакированной поверхностью, под которой не нашлось ни сердечности, ни простого человеческого благородства.
Наталья Сергеевна вцепилась в чашку, но руки будто перестали ей подчиняться. Она медленно посмотрела на сына. Артём встретил её взгляд не прежним испуганным послушанием, а печальной, взрослой жалостью.
— Мама, — сказал он негромко, но так твёрдо, что Наталья Сергеевна вздрогнула. В его голосе впервые не было ни мольбы, ни привычной покорности. — Я останусь здесь до воскресенья. Мы с Валерией съездим в районный архив, потом сходим к реке. Если ты хочешь уехать сейчас, я вызову машину. Но если ты останешься за этим столом, тебе придётся попросить прощения у Татьяны Павловны и у Валерии.
Городская дама резко втянула воздух. Вся её напускная значительность, профессорские интонации, отточенные жесты и привычка смотреть сверху вниз вдруг рассыпались здесь, в этом деревянном доме, среди запаха ягодного варенья, старых книг и горячего пирога. Ей внезапно стало тесно в дорогом синтетическом жакете, будто сама ткань напоминала о фальши.
Она опустила глаза на белую кружевную скатерть. Молчание тянулось долго и мучительно. Наконец Наталья Сергеевна с усилием подняла голову.
— Простите меня, — произнесла она глухо, преодолевая спазм в горле. — Я… была непростительно слепа. И груба.
Татьяна Павловна едва заметно улыбнулась, пододвинула к гостье хрустальную вазочку с земляничным вареньем и долила в чашку кипятка.
— Вот теперь и познакомились по-настоящему, сватья, — сказала она просто. — Пейте чай, пока не остыл. И пирог попробуйте как следует: кедровые орешки в этом году уродились на славу.