— Питание тоже надо учитывать. Вы, конечно, не обжора, но цены в магазинах сами видели: еще примерно шесть тысяч гривен. В сумме выходит восемнадцать тысяч в месяц. Если вы по-прежнему готовы давать свои две тысячи «на хозяйство», то недостающие шестнадцать тысяч остаются вашим ежемесячным долгом перед нашей семьей.
Ольга Сергеевна так резко втянула воздух, будто подавилась невидимой косточкой.
— Какие еще шестнадцать тысяч? — возмутилась она. — Я мать! Я пенсионерка!
— А мы семья с тремя детьми, ипотекой и кредитами, — сухо напомнила Марина. — Кирилл из-за ваших визитов не может нормально заниматься, а значит, его подработка может сорваться. Девочки ходят на нервах. Вчера я себе спину потянула, когда в очередной раз пыталась вынести ваш чемодан из коридора. Лечение, между прочим, тоже не бесплатное. Так что выбирайте: либо шестнадцать тысяч гривен в месяц, либо…
— Либо что? — свекровь вскинула подбородок с таким трагическим вызовом, что ей позавидовала бы любая театральная прима.
— Либо завтра я иду писать заявление на раздел лицевых счетов. А первым пунктом сниму с регистрации твоего любимого Дмитрия. Квартира ему не принадлежит, собственница здесь я — по дарственной от бабушки. Не забыли?
Дмитрий, как раз появившийся в дверях кухни, застыл с раскрытым ртом. О дарственной он, разумеется, знал, но до этой минуты даже не представлял, что Марина решится достать этот аргумент и положить его на стол.
Ольга Сергеевна замолчала. Надолго. Сначала она смотрела на Марину, потом перевела взгляд на сына, затем опустила глаза на безупречно обработанные ногти. В кухне повисло напряжение, пахло чем-то пригоревшим и грозой: это Кирилл у себя в комнате, похоже, пытался самостоятельно добыть завтрак.
— Я всегда знала, что ты змея, Марина, — наконец произнесла свекровь тихо, но так отчетливо, что каждое слово ударило по воздуху. — Но не подозревала, что настолько ядовитая.
— Я не ядовитая, — спокойно возразила Марина. — Я просто за честные правила. У вас есть два часа, чтобы набрать Максима и сказать ему, что никакой аренды не будет. Иначе я сама ему позвоню и объясню, что в вашей квартире прорвало канализацию, а жить там сейчас невозможно.
Свекровь поднялась, расправила плечи и с королевским достоинством удалилась в свое временное убежище. Спустя час в квартире стало подозрительно тихо. Из комнаты доносились только металлические щелчки замков на чемодане.
Когда за Ольгой Сергеевной и ее неподъемной сумкой наконец захлопнулась входная дверь, а Дмитрий с понурым видом потащился провожать мать до такси, Марина опустилась на диван и прикрыла глаза. Майское солнце лилось в комнату широкими полосами, сирень на подоконнике дурманила сладким запахом.
На первый взгляд — победа. Дома тишина, воздух свободнее, Кирилл может выбраться из своей «северной берлоги» и не услышать обвинений в том, что от него одна пыль. Но Марина слишком хорошо знала характер свекрови. Такие женщины не отступают окончательно. Они отходят в сторону, чтобы собраться с силами и ударить иначе.
Вечером, когда вся семья села ужинать — уже нормальной едой, без чужих глаз и комментариев, — телефон Дмитрия коротко звякнул. Он прочитал сообщение, заметно побледнел и молча протянул аппарат Марине.
На экране была фотография. Ольга Сергеевна сидела на вокзале прямо на своем огромном чемодане, с выражением лица страдалицы мирового масштаба. Рядом переминался молодой парень, прижимая к себе горшок с измученным кактусом. Под снимком значилось: «Максим уехать не может, у него ключ изнутри в замке сломался. Ночуем на вокзале. Завтра приду с полицией вскрывать свою квартиру. А к вам… к вам явится мой адвокат. Выяснилось, что Дмитрий обязан мне выплатить долю за приватизацию дачи в девяносто восьмом».
Марина положила телефон на стол и посмотрела на мужа.
— Дмитрий, ты только не нервничай, но у твоей мамы воображение мощнее, чем у авторов бразильских сериалов, — сказала она и потянулась за салатом. — Какая еще дача? Тот щитовой домик в садовом товариществе «Колос», который сгорел вместе с мечтами о богатом урожае еще в конце девяностых?
— Марин, участок-то остался, — Дмитрий уныло ковырнул вилкой в тарелке. — Мама говорит, что земля подорожала. Там рядом коттеджи настроили, газ подвели. Видимо, решила: раз я в девяносто восьмом где-то числился в документах, теперь обязан до конца жизни платить ей проценты.
Следующее утро началось не с кофе, а с появления того самого Максима. На пороге стоял худенький юноша с глазами побитого щенка и прижимал к груди горшок с несчастным кактусом.
— Тетя Марина, простите, пожалуйста, — пролепетал он. — Но Ольга Сергеевна сказала, что пока у нее в квартире не заменят замок, она будет жить у меня, а я — у вас. Сказала, что вы ей «задолжали за постой души».
Марина прислонилась плечом к косяку и внимательно оглядела это неожиданное «приложение» к свекрови.
— Максим, дорогой, ты понимаешь, что у нас здесь не гостиница у вокзала, а почти объект строгого режима? Трое детей, муж в экзистенциальном кризисе и ни одного свободного метра. Даже коврик у двери занят морально.
— Она ключи не возвращает! — почти сорвался на плач парень. — Говорит, я обязан быть свидетелем ее нравственных мучений.
И тут за его спиной возникла Ольга Сергеевна. Вид у нее был решительный: свежая укладка, яркая помада и выражение лица человека, который пришел не мириться, а брать крепость приступом.