— Нет, — жёстко произнёс отец. — Ты не просто пожил там пару дней. Ты обманул всех, кто сейчас находится в этой комнате.
Артём перевёл взгляд на маму, словно надеялся найти в ней последнюю защиту.
— Тёть Наташ, ну скажите им хоть вы. Я же не посторонний человек.
Ещё утром мама, казалось, была готова спорить со мной до хрипоты за своего «бедного Артёмку». Теперь же она сидела, опустив глаза, и нервно разглаживала пальцами край покрывала.
— Собирай вещи, — наконец тихо сказала она. — Пока поедешь к нам.
Замок мы заменили в тот же вечер. Марина забрала кота, часть одежды и несколько коробок с товаром. Остальное пообещала вывезти с утра. Артём швырял вещи в чемоданы, громко вздыхал и время от времени сообщал, во сколько ему обойдётся такси с багажом. Денег ему никто не предложил.
Когда дверь за ним наконец закрылась, мы с Дмитрием молча прошлись по квартире. На подоконнике темнел след от сигареты. На кухонной столешнице остался круглый подпал от раскалённой сковороды. Дверца одного шкафа болталась на единственной петле. Диван был заляпан чем-то липким, сладким и уже въевшимся в ткань.
Наш кухонный стол, который Артём почему-то выставил на лоджию, успел вздуться от сырости: окно, как выяснилось, он регулярно оставлял открытым во время дождя.
Дмитрий снимал каждое повреждение на телефон, а я стояла посреди комнаты и смотрела на квартиру, ради которой мы много лет отказывали себе в поездках, ремонтах и нормальном отдыхе. Злость уже прошла. Осталась только тяжёлая усталость.
— Больше никаких родственников, — глухо сказал Дмитрий.
— Он нам не родственник.
— Тогда тем более.
На следующий день Владимир Олегович приехал один. Привёз с собой инструменты, новую дверцу для шкафа и деньги на химчистку дивана.
— Мы сами разберёмся, — сказала я.
— Понимаю, — ответил он. — Но это мой сын.
Пока он возился со шкафом, выяснились подробности, от которых стало ещё противнее. Оказалось, предыдущая хозяйка вовсе не собиралась срочно продавать квартиру, как рассказывал Артём. Его просто выселили после трёх месяцев неоплаченной аренды. Соседи несколько раз вызывали полицию, а в последний вечер он поругался с владельцем жилья и разбил зеркало в прихожей.
— Мне он говорил, что хозяйка дала ему неделю на выезд, — устало произнёс Владимир Олегович. — Наталья Сергеевна, скорее всего, слышала ту же историю.
— Вы правда раньше об этом не знали?
Он невесело усмехнулся.
— Знал. Я тогда оплатил долг и зеркало. Артём клялся, что это в последний раз. Потом попросил денег на новое жильё. Сказал, будто уже обо всём договорился с вами.
Получалось, врать нам начали ещё до первого маминого звонка.
— Почему вы сразу не забрали его к себе? — спросила я.
Владимир Олегович помолчал, потом криво улыбнулся.
— Потому что после института он уже жил у меня. Полгода. Мне этого хватило надолго. Правда, Наталье Сергеевне я сказал, что у нас просто тесно.
Через неделю мы привели квартиру в нормальный вид и разместили объявление. Откликов оказалось много. В итоге мы остановились на женщине по имени Ирина. Она переезжала в наш город с двенадцатилетней дочерью, работала бухгалтером, сразу показала документы, внимательно прочитала договор и сама предложила составить опись мебели.
Когда Ирина осторожно спросила, можно ли возле письменного стола повесить дополнительную полку для учебников, я едва не рассмеялась. После Артёма человек, который спрашивал разрешения даже на одну полку, казался подарком судьбы.
Мама почти две недели не выходила на связь. Потом прислала короткое сообщение: «Ну что, довольна?»
Я ничего не ответила.
Спустя ещё несколько дней она всё-таки позвонила сама.
— Я не хочу с тобой ругаться, — сказала она вместо приветствия. — Но ты могла бы поступить помягче. Из-за тебя у нас теперь постоянные скандалы.
— Из-за меня? — переспросила я.
— Артём живёт у нас и совершенно не уживается с Владимиром. Они каждый день ссорятся.
— Тогда помогите ему снять жильё.
— На какие деньги? Владимир больше не собирается ему ничего давать.
— И правильно делает.
— Тебе легко говорить. Ты выставила его за дверь и забыла.
— Мам, а ты помнишь, что сама мне рассказывала? Что он тихий, скромный, никому не мешает. Почему же вы теперь не рады такому удобному жильцу?
— Не язви.
— Я не язвлю. Просто уточняю.
Мама тяжело вздохнула и начала жаловаться. Артём, оказывается, занимает ванную по сорок минут, возвращается почти под утро, приводит Марину, хотя они то расходятся, то снова мирятся. На кухне после него остаются горы грязной посуды, а продукты, которые Владимир Олегович покупает на неделю, исчезают за два дня.
— Вчера они опять включили музыку, — продолжала мама. — Владимиру утром надо было ехать на обследование, а Артём заявил, что у него единственный выходной.
Я прекрасно помнила наш прежний разговор. Каждую мамину фразу. Даже её уверенный тон, которым она объясняла мне, как я должна быть терпимее.
— Он молодой, мам. Имеет право отдыхать.
В трубке на несколько секунд повисла тишина.
— Очень смешно.
— Мне тогда тоже смешно не было.
— То есть ты отказываешься с ним поговорить?
— О чём именно?
— Чтобы он уважал наши правила.
— Скажи ему сама.
— Он меня не слушает.
— Меня он тоже не слушал. Поэтому я его и выселила.
Мама снова заговорила о семье, поддержке и о том, что взрослые люди должны уметь прощать ошибки. Тогда я спросила, почему ошибки Артёма обязаны прощать все, кроме самого Артёма. Почему Владимир Олегович оплачивает его долги, мама ищет ему жильё, Марина вкладывается в его магазин, а виноватой в итоге пытаются сделать меня.
Она долго молчала, а потом сказала:
— Раньше ты не была такой жёсткой.
— Раньше ты не пыталась поселить в нашей квартире человека, с которым сама жить не хочешь.
После этой фразы разговор быстро сошёл на нет.
У них Артём продержался ещё девять дней. Потом Владимир Олегович вынес его чемоданы к двери и вызвал такси до недорогой гостиницы. Мама сначала пыталась остановить мужа, но передумала, когда Артём заявил, что имеет такое же право находиться в квартире отца, как и она.
Эту фразу она почему-то простить уже не смогла.
Марина вскоре закрыла магазин и потребовала вернуть вложенные деньги. Артём уверял, что денег у него нет и взять их негде, но через месяц всё-таки продал машину и отдал ей большую часть суммы. Потом снял комнату у знакомого. Именно комнату, не квартиру, потому что Владимир Олегович больше не соглашался быть поручителем и платить за него залог.
Мама ещё несколько раз повторяла, что мы все будто бы объединились против «одного запутавшегося человека». Но обратно к себе этого запутавшегося человека она не позвала.
С Ириной и её дочерью никаких сложностей не было. Они прожили в нашей квартире почти год. Платили всегда вовремя, соседи ни разу не пожаловались. На Новый год Ирина прислала мне фотографию комнаты: на окне светилась гирлянда, на столе стояла маленькая ёлка, а на стене висела та самая полка для учебников.
Мама увидела этот снимок у меня в телефоне и сразу спросила:
— Значит, чужих людей ты всё-таки пустила?
— Мам, мы сдаём квартиру. Конечно, там живут чужие люди.
— А для Артёма, практически родного человека, места не нашлось.
Раньше я снова принялась бы объяснять, что он испортил, кого обманул, сколько договорённостей нарушил и сколько раз воспользовался чужой добротой. Но к тому моменту я наконец поняла: мама и так всё прекрасно знала. Просто ей хотелось, чтобы последствия чужих поступков доставались кому угодно, только не ей.
— Ирина платит за жильё своими деньгами, — спокойно ответила я. — Не врёт, не меняет замки, не устраивает ночные посиделки и не портит мебель. Поэтому она живёт там ровно столько, сколько указано в договоре.
— У тебя теперь всё по договору.
— С людьми вроде Артёма иначе нельзя.
Мама обиделась, но спорить не стала. Владимир Олегович, который слышал наш разговор, только хмыкнул и ушёл на кухню ставить чайник.
Через пару минут мама пошла за ним и попросила не покупать к чаю дорогие пирожные.
— Почему? — удивился он.
— Артём вечером обещал зайти. Опять всё съест.
Я посмотрела на неё. Мама тут же поспешила добавить:
— Но ночевать не останется. Я ему уже сказала.
Вот так иногда человек начинает понимать хозяев квартиры только тогда, когда нежеланный жилец появляется уже в его собственном доме.