К полудню Юлия решила, что пора выходить. Но ключи будто растворились. Она перерыла сумку, вывернула карманы, проверила тумбу в прихожей, заглянула даже туда, куда обычно не заглядывала. Потом ещё раз прошла по всей квартире. И третий раз — уже с холодеющим внутри ощущением.
Она схватила телефон и набрала мать. Длинные гудки. Снова гудки. Потом сухое: «Абонент недоступен».
За следующий час Юлия позвонила четырнадцать раз. Без результата.
В голове мелькали вполне разумные варианты: вызвать мастера, попросить вскрыть замок, написать Ольге. Она один за другим перебрала их все — и каждый отложила. Не потому, что не могла решиться технически. Просто признать, что мать могла запереть её намеренно, оказалось страшнее, чем сидеть на полу в прихожей и смотреть в одну точку.
Максим уже ждал её у театра. Сначала пришло сообщение: «Юлия, ты где?» Потом: «У тебя всё нормально?» И наконец: «Надеюсь, ничего не случилось».
Она читала уведомления, обхватив руками колени. Написать ему: «Я заперта» — не хватило сил. Эти два слова слишком точно называли не только сегодняшнюю ситуацию, но и всё, что происходило с ней последние месяцы, о чём она упорно молчала.
Мать вернулась только около десяти вечера. От неё пахло свежей выпечкой и чужими духами.
— Ты почему на полу? — удивилась она так буднично, будто ничего особенного не произошло.
Юлия подняла на неё глаза. Ответ застрял где-то в горле — жёсткий, острый, почти болезненный.
— Ключи, — наконец произнесла она.
— Какие ещё ключи? — мать нахмурилась, а потом всплеснула рукой. — Ах, эти… Представляешь, случайно прихватила и твои тоже. Старость, наверное, подкрадывается.
Случайно. Оба комплекта. И весь день случайно не брала трубку.
Юлия медленно поднялась. Колени подрагивали, но в голове вдруг стало удивительно ясно. Впервые за полтора года. Словно внутри щёлкнул выключатель — и резкий свет выхватил всё сразу: каждую паузу, каждый вздох, каждую «внезапную» слабость, каждый приступ, случавшийся именно тогда, когда она пыталась сделать шаг в сторону собственной жизни.
На следующее утро Юлия дождалась, пока мать уйдёт на почту. Достала документы, сложила самое нужное в тот самый чемодан, с которым когда-то приехала. Вышла из квартиры, тихо захлопнула дверь и оставила на тумбе в коридоре свою связку ключей.
Ольга открыла ей в пижаме с котами. Ничего не спросила. Просто впустила, накинула на плечи плед и поставила перед ней кружку горячего чая.
Телефон Юлии надрывался без остановки: двадцать пропущенных, тридцать, потом сорок. Следом посыпались сообщения: «Где ты?», «Как ты могла так со мной?», «Я места себе не нахожу», «Мне плохо от волнения», «Ты совсем меня не жалеешь».
Неделю Юлия прожила у Ольги. Потом нашла крошечную студию на окраине: вид из окна упирался в промзону, а соседи сверху ходили так, будто передвигали мебель круглые сутки. Зато это была её дверь. Её маленькое убежище. Её тишина.
Матери она позвонила на восьмой день.
— Доченька! — голос мгновенно сорвался на плач. — Наконец-то! Вернись, прошу тебя!
— Нет, мам.
— Как это — нет? Я же твоя мать. Я люблю тебя больше жизни…
— Я знаю. Но мне нужна дистанция. Без контроля. Без закрытых дверей. Без обмороков каждый раз, когда я хочу уйти или уехать.
— Ты жестока ко мне…
— Это мои условия, — спокойно сказала Юлия. — Либо ты их принимаешь, либо привыкаешь жить так, будто у тебя нет дочери.
В трубке повисла долгая звенящая тишина.
— Подумай, мам. Я позвоню через месяц.
Изменится ли мать — Юлия не знала. Но сама она уже стала другой. А в театр они с Максимом всё-таки попали — правда, на другой спектакль. Впрочем, это уже были мелочи.