Она уже успела пережить развод, сама оплачивала свои расходы и ни у кого не просила разрешения на жизнь. И всё же этот привычный расспрос вдруг показался ей не проявлением заботы, а аккуратно обитой изнутри ловушкой. Из такой не выбегаешь сразу: дверца вроде бы открыта, мама держит её на щёлочке, мягко, почти ласково.
— Я через час буду дома, — ответила Юлия.
— Прямо через час? Если задержишься хоть ненадолго, сразу набери меня, хорошо? Ты же знаешь, я места себе не нахожу.
— Хорошо, — машинально согласилась Юлия.
Но уже в парке, сидя на лавочке с подтаявшим мороженым, она поймала себя на том, что каждые несколько минут бросает взгляд на циферблат.
О том, чтобы снять отдельное жильё, Юлия заговорила ближе к концу лета. Осторожно, почти шёпотом. Смотрела не на мать, а куда-то в пол, будто заранее просила прощения.
— Мам… я подумала, может, мне поискать маленькую квартиру. Однокомнатную. Пожить отдельно. Как ты к этому отнесёшься?
Мать мгновенно изменилась в лице. Побледнела так резко, словно из неё выдернули воздух. Ладонь метнулась к груди — слишком выразительно, почти по-сценическому.
— Что ты сказала? Какую ещё квартиру? Тебе со мной плохо?
Она опустилась на стул тяжело, с тем самым судорожным вдохом, который Юлия позже научится распознавать безошибочно.
Юлия тут же бросилась на кухню за водой, потом за валидолом, потом за тонометром. Разговор о переезде исчез за считаные минуты, растворился бесследно, как кусочек сахара в кипятке.
Спустя месяц Юлия всё-таки нашла вариант: небольшую студию, недорогую, всего в двадцати минутах от метро. Оставила залог. Дома сложила в сумку самое необходимое.
И именно тогда она впервые увидела, каким бывает настоящий спектакль.
Мать лежала на диване. Глаза закатаны, пальцы прижаты к груди, дыхание сбивчивое, прерывистое, с нарочитым хрипом.
— Сердце… — едва слышно произнесла она. — Иди, если тебе так нужно. Не думай обо мне. Я как-нибудь выдержу.
Юлия рухнула рядом на колени и вцепилась в её руку. Кожа показалась прохладной. Или это ей только почудилось? А может, она просто отчаянно не хотела верить, что рука может быть по-настоящему холодной.
На мгновение один глаз матери приоткрылся. Совсем чуть-чуть. Проверяла.
Юлия заметила это. Но тут же убедила себя, что ей показалось. Мама не могла притворяться. Мама ведь любила её.
От студии она отказалась в тот же вечер.
Максим появился в их офисе в октябре. Высокий, обаятельный, с ямочками на щеках и таким смехом, который сначала разлетался по коридору, а уже потом появлялся сам Максим.
— Юлия, вы театр любите?
— Люблю, наверное. Просто давно не выбиралась.
— «Вишнёвый сад». В субботу. Пойдёте со мной?
Сердце у неё вдруг подпрыгнуло — впервые почти за год не от тревоги, не от кофе и не от страха. А от простого, живого желания сказать: да, хочу.
Впервые за долгие месяцы Юлия рассказывала матери о ком-то с настоящим воодушевлением. Мать слушала внимательно, кивала, задавала уточняющие вопросы. В её взгляде мелькало что-то тонкое, настороженно-хитрое. Юлия этого не уловила. Или предпочла не замечать.
Субботнее утро началось почти празднично. Юлия долго выбирала платье, напевала какую-то глупую мелодию, от волнения дважды вымыла голову и теперь стояла у зеркала, аккуратно подкрашивая губы.
— Я схожу в аптеку, — сказала мать из прихожей. — Потом к подруге загляну.
— Хорошо, мам.
Дверь за ней закрылась привычно мягко и тихо, так что Юлия даже не придала этому значения.