К запаху примешивались ванильные свечи, которые мать почему-то всегда держала на видном месте, хотя почти никогда не зажигала. На кухонной стене, как и много лет назад, висели связанные крючком прихватки — аккуратно, на маленьких гвоздиках, будто не кухонная мелочь, а семейные награды.
— Садись, поешь, — сказала мать. — Потом ляжешь. Я в аптеку забегала, купила тебе валерьянки. Пусть будет, мало ли что…
Юлия смотрела в тарелку с борщом, но ложку поднять не могла. В голове упрямо вертелось одно: два года она сюда не приходила. Два года у неё была своя дверь, свой ключ, своя взрослая жизнь, в которой никто не спрашивал, надела ли она шарф. А теперь она снова сидела на том самом стуле, знакомом с детства, и ощущала себя не женщиной, а маленькой девочкой лет семи.
За этот вечер Андрей набрал её три раза. Мать всякий раз бросала взгляд на экран так, словно телефон мог ожить и впиться зубами.
— Не бери, — сухо сказала она. — Пусть поймёт.
— Мам, это не спектакль. Развод, документы, заседания…
— Какой ещё развод? Пока ничего не решено. Люди ссорятся, расходятся, потом мирятся.
— У нас всё решено. Всё закончилось.
Мать на несколько секунд замолчала. Потом поднялась, забрала её нетронутую тарелку и, уже направляясь к кухне, сказала вполголоса:
— Ну и хорошо. Главное, что ты вернулась домой.
Это слово — «домой» — Юлия тогда запомнила. Позже оно не раз будет всплывать в памяти: мягкое, почти ласковое, но похожее на тонкую петлю, которая затягивается не сразу, а медленно и незаметно.
Развод длился четыре месяца. Четыре долгих месяца Юлия ходила по инстанциям, ставила подписи, раз в месяц садилась напротив Андрея за столом и чувствовала, как у неё каменеет челюсть. Не от ярости. Скорее от странного ужаса: человек, с которым она два года засыпала рядом, теперь скучающе смотрел в сторону, пока секретарь в сером жакете монотонно зачитывала, кому перейдёт миксер.
Юлия расписалась там, где ей указали. Печать ударилась о бумагу глухо и резко — как градусник, упавший на кафель.
На улице валил мокрый снег: рыхлый, тяжёлый, совсем не зимний, будто уже наполовину растаявший в воздухе. Зонт она даже не достала. Шла под этим сыром снегом и повторяла про себя: «Всё. Теперь точно всё. Конец».
Но внутри не было боли. Там образовалась пустота — звонкая, холодная, как в квартире после переезда, где на стенах ещё видны следы от чужих картин.
Первые полгода Юлия почти не поднималась с материнского дивана. Ела потому, что мать заставляла. Часами смотрела в потолок. А по ночам внезапно понимала, что всё ещё любит Андрея. Это казалось унизительным и глупым, но было правдой. Чувство нельзя погасить щелчком, как лампу. Оно остывает медленно, как конфорка после огня: неровно, долго, и пока остывает — всё равно обжигает.
Мать готовила куриный бульон, осторожно гладила её по волосам и шептала:
— Спи, доченька. Тебе надо отдохнуть.
И Юлия подчинялась. Просто потому, что сопротивляться сил не оставалось.
К июню она начала понемногу возвращаться к жизни. Впервые за много месяцев ей захотелось выйти из квартиры без дела: просто пройтись, купить мороженое, посидеть на лавочке возле пруда.
— Ты куда?
Мать появилась в прихожей бесшумно и внезапно, как появлялась всегда.
— В парк. Немного погуляю.
— В парк? В этой юбке? Ты завтракала? А во сколько вернёшься?
Юлия замерла с ключами в пальцах и вдруг ясно поняла: ей двадцать девять, не пятнадцать.