«Кому ты еще понадобишься в двадцать семь лет?» — сказала Наталья Сергеевна, резко затянув шнуровку корсета, и Марина на мгновение перестала дышать

Материнская правда была жестокой и бесчеловечной.
Истории

Андрей коснулся ее губ почти машинально — быстро, неловко, без нежности, будто выполнял чужую просьбу. Но в его взгляде Марина успела заметить такую же тяжелую, мутную печаль, какая весь день стояла комом у нее в горле.

Ближе к вечеру гости один за другим засобирались домой. Наталья Сергеевна, уже в прихожей перебирая подаренные конверты и прикидывая что-то в уме, напутствовала дочь привычным наставительным тоном:

— Вещи твои Андрей еще с утра на машине отвез. Смотри, там не чудила. Живи спокойно, мужа лишний раз не пили. Придет с работы уставший — накорми как следует, дай человеку отдохнуть.

До окраины они добирались на последнем троллейбусе. Над крышей потрескивали провода, в вечерней синеве изредка вспыхивали искры. За мутноватым, запыленным стеклом проплывали похожие друг на друга пятиэтажки, темные дворы, редкие фонари и пустые скверики. Город постепенно затихал, проваливался в сон. Марина держала на коленях пакет с остатками пирога, который мать почти силой сунула ей перед уходом, а Андрей молча смотрел в черное окно и сжимал в кармане связку ключей.

Его квартира встретила их сыроватым холодом и ощущением давно обжитого, но одинокого жилья. Двухкомнатная квартира на четвертом этаже старой хрущевки явно много лет обходилась без женской заботы. В узком коридоре пахло известкой, пылью и металлом. На кухне на плите стояла единственная эмалированная кастрюля, а на подоконнике сиротливо дожидались два граненых стакана. В большой комнате помещались продавленный посередине диван, лакированный стол и старый пузатый телевизор.

— Вот, — коротко произнес Андрей и щелкнул выключателем.

Под потолком загорелась голая лампочка без абажура. Желтый свет лег на стены, где сквозь старые обои проступали пятна и неровности.

— Как умею, так и живу, — добавил он после паузы. — Мать два года как умерла. С тех пор один. Устраивайся.

Марина прошла на кухню, поставила пакет на липкую столешницу, сняла туфли, от которых гудели и ныли ступни, и расстегнула слишком тесное, душное платье. Под ним была обычная хлопчатобумажная сорочка, простая и домашняя.

— Чай поставить? — спросила она, не оборачиваясь.

— Поставь. Заварка в жестянке, на верхней полке, — ответил Андрей.

Он вошел следом, стащил пиджак, кинул его на спинку стула и тяжело опустился на табурет. Потом расстегнул пару верхних пуговиц на рубашке и провел ладонью по лицу, словно хотел стереть с себя усталость этого длинного дня.

Марина налила воды в алюминиевый чайник и чиркнула спичкой. Газ загорелся ровным голубым венцом, негромко зашипел, и на кухне сразу стало чуть теплее, почти уютно. Она отыскала две кружки, более-менее чистые, насыпала в них терпкую листовую заварку.

— Есть будешь? — спросила она, повернувшись к мужу. — Мама курицу положила. И салат еще.

— Не хочу, — Андрей качнул головой.

Он помолчал, потом поднял на нее глаза. Темные, глубокие, они казались измученными до дна.

— Ты это… на мать свою зла не держи, — сказал он негромко. — Я утром все слышал. Когда за дверью стоял.

Марина застыла с кружкой в руках. Жар мгновенно бросился ей в лицо. Стало так стыдно, будто ее внезапно выставили раздетой на ледяной ветер.

— Не надо, — почти шепотом попросила она. — Давай не будем об этом.

— А почему не будем? — Андрей положил руки на стол.

Ногти у него были обрезаны коротко, почти под корень, а в мелких трещинах на коже въелась заводская чернота, которую, видно, не брало никакое мыло.

— Моя покойная мать тоже любила вздыхать, — продолжил он. — Говорила: «Андрей, дубина ты неструганая. Только железки крутить умеешь. Ни ума, ни вида, кто ж с тобой жить согласится?» Вот и вышло, что мы с тобой друг друга нашли. Два изделия с брачком.

Марина не удержалась и тихонько усмехнулась. Слово «изделия» прозвучало у него так по-заводскому прямо, без обиды и жалости, что напряжение, копившееся с самого утра, вдруг лопнуло внутри нее, как тонкий мыльный пузырь.

— Я не с брачком, — сказала она и села напротив, подвигая к нему горячую кружку. — Я просто самая обычная. И пирожки люблю.

— И я обычный, — Андрей обхватил кружку большими ладонями, согревая пальцы. — Слесарь четвертого разряда. Наладчик станков. Смена по двенадцать часов, к вечеру спина деревянная. Думал: женюсь — хоть кто-то живой дома будет, не одни стены. А сам трясусь от страха: о чем мне с тобой разговаривать? Ты в архиве работаешь, всякие старые бумаги разбираешь, про прошлое знаешь. А у меня что? Резцы, фрезы, шпиндели да станки.

— Так расскажи, — неожиданно попросила Марина. — Я ведь про фрезы совсем ничего не знаю.

Андрей удивленно посмотрел на нее, потом неловко кашлянул, будто собираясь с мыслями, и начал рассказывать.

Мисс Титс