Поначалу слова давались Андрею трудно: он путался, останавливался, подыскивал самые простые объяснения, словно боялся показаться смешным. Но постепенно голос его окреп, фразы стали ровнее, и Марина с удивлением услышала целый мир, о котором раньше не имела понятия. Он рассказывал, как упрямится старый немецкий станок, выпущенный еще в пятидесятые, как по особому звону можно понять, что резец лег неверно, и как завораживающе сворачивается синеватая стружка, когда металл поддается чисто, ровно, будто не сталь режут, а мягкое масло.
Марина сидела напротив, подпирая ладонью щеку, и впервые за этот бесконечный день заметила, что лицо Андрея меняется. Суровая складка между бровями разгладилась, взгляд перестал быть настороженным, в нем появилось тепло, почти мальчишеское увлечение.
Легли они далеко за полночь. Андрей устроился в зале на диване, а Марине отдал спальню. Ни неловких намеков, ни попыток сократить расстояние между ними он не предпринимал, и за это она была ему искренне, до глубины души признательна.
Потом начались обычные дни.
Их жизнь вдвоем как-то незаметно вошла в спокойный порядок. Без бурных выяснений, без громких клятв, без показной нежности. Марина вставала в шесть, ставила на плиту овсянку, наливала Андрею суп в банку, заворачивала бутерброды и складывала все в полотняную сумку. Он уходил на завод затемно, пахнущий уличной свежестью, мылом и недорогим одеколоном. Сама Марина отправлялась на работу к девяти.
В городском архиве часы тянулись густо и неторопливо. Она разбирала подшивки районной газеты за пятидесятые годы, приводила в порядок похозяйственные книги, выписывала пожилым людям справки о трудовом стаже. Старушки к ней тянулись: Марина не повышала голоса, не раздражалась, подолгу искала потерянные ведомости старых хозяйств и заполняла документы аккуратным, ровным почерком. Иногда в обед к ней заглядывала коллега, Галина Юрьевна.
— Ну что, Мариночка, как ты там в замужестве? Муж не притесняет?
— Нет, Галина Юрьевна. Он тихий. И по дому помогает.
— Вот и хорошо. Работящий мужчина — это уже полдела, а то и больше. А любовь… — Галина Юрьевна вздыхала и поправляла очки. — Любовь, деточка, это когда он зимой окно прикроет, чтобы тебя не продуло. Все прочее для кино придумано, чтобы зрительницам слезу выжимать.
Домой Марина возвращалась ближе к шести. По пути заходила то в овощной за картошкой, то в молочный за творогом. Квартира Андрея мало-помалу переставала быть холостяцкой. Она вымыла до блеска мутные стекла, повесила на кухонное окно простенькие клетчатые занавески, на подоконнике расставила герань, выращенную из черенков, которые дала архивная вахтерша. На просевший диван лег мягкий плед, купленный после их первой общей зарплаты.
Андрей заботился молча, без красивых слов. Цветов он не приносил — считал это пустым переводом денег, зато однажды в субботу разобрал скрипучие доски в коридоре и подогнал их заново, чтобы Марина ночью не спотыкалась. Потом починил кухонный кран, капавший, кажется, с незапамятных времен, и собственноручно поставил на входную дверь новый крепкий замок.
По вечерам они ужинали за одним столом. А по субботам Марина пекла пироги: капустные, яблочные, творожные. Андрей ел с таким удовольствием, будто ничего вкуснее на свете не существовало, и шумно запивал выпечку холодным молоком из большой кружки.
— Мама всегда говорила, что от теста толстеют, — однажды заметила Марина, собирая со стола тарелки.
Андрей оторвался от еды, медленно провел тыльной стороной ладони по губам и спокойно ответил:
— Глупости твоя мать говорит. Хорошего человека должно быть заметно. Ты мягкая, домашняя, теплая. А эти худющие, как палки, мне сроду не нравились. Об них только бока отбивать.
Марина отвернулась к мойке, будто занялась посудой, но на самом деле прятала улыбку. В груди у нее что-то сладко сжалось.
Через полгода после свадьбы Наталья Сергеевна явилась без предупреждения. Едва переступив порог, она оглядела прихожую таким взглядом, будто принимала чужую квартиру после ремонта, брезгливо скривилась при виде рабочих ботинок Андрея, стоявших в углу, и сразу прошла на кухню.
— Здравствуй, дочка. Смотрю, занавесочки повесила. Только тюль у тебя совсем дешевенький, синтетика чистая.
— Здравствуйте, мама. Обычный тюль, зато стирать удобно, — Марина поставила на плиту турку с кофе. — Садитесь, я пирог с брусникой испекла.
Наталья Сергеевна опустилась на табурет, поджала губы и посмотрела на дочь с тем самым выражением, от которого Марина с детства втягивала голову в плечи.
— Пирог… Все печешь и печешь. Ты в зеркало давно на себя смотрела? Скоро щеки из-за спины выглядывать начнут. Смотри, как бы твой Андрей однажды не начал оглядываться по сторонам.
