— Закрутились, — закончила Кристина поспешно. — Зато вот, цветы.
Цветы. Скорее всего, сорванные на ходу где-нибудь у дороги, прямо перед поворотом к нашему переулку. Я даже почти видела это место: возле старой берёзы заросли иван-чая каждый год поднимались особенно густо.
— Ничего страшного, — сказала я и опустила букет в кувшин с водой.
Алексей перевернул страницу. Теперь уже совсем правдоподобно.
— Ну так что, Мариночка? — тётя Тамара уже изучала кухню тем внимательным, хозяйским взглядом, каким люди, привыкшие к застольям, мгновенно определяют, где что лежит и сколько еды можно извлечь из чужих шкафов. — Давай поможем тебе стол собрать. Кристина картошку почистит, я быстренько салат нарежу. У тебя что есть? Курица? Может, мясо какое-нибудь?
— Тётя Тамара.
— Что?
— Я ведь уже сказала.
Голос у меня прозвучал ровно. Почти тихо. И без раздражения. Вот это «без раздражения» далось труднее всего. Потому что раздражение во мне было — не вспышкой, не минутной обидой, а чем-то плотным, давно накопленным. Оно копилось все те недели, пока я продумывала этот день, обсуждала всё с Алексеем по вечерам, сомневалась, отступала, снова возвращалась к решению и спрашивала себя: имею ли я право так поступить, не слишком ли это резко, не будет ли потом стыдно.
Алексей каждый раз отвечал одинаково: будет как раз так, как нужно. Он мои прежние дни рождения помнил, наверное, яснее, чем я сама, потому что смотрел на происходящее со стороны.
Ещё осенью он сказал мне: «Марин, ты вообще замечаешь, что встречаешь их так, будто уже заранее виновата? Будто должна оправдываться за всё: что мяса мало, что огурцы не те, что пирог поднялся не так пышно. А они приезжают без звонка, садятся за твой стол, едят приготовленное тобой и ещё оценивают. Я вижу это каждый раз».
Тогда я только отмахнулась. Подумала: может, он сгущает краски. Может, я просто привыкла, и поэтому мне всё кажется обычным. Но потом в памяти всплыл прошлый год. Я с самого утра стояла у плиты, месила, резала, пекла. Потом неслась через весь участок за укропом, потому что тётя Тамара не любила «пустой» салат. Потом уронила пластиковый судок, он треснул, крышка отлетела, всё рассыпалось. Я сидела на крыльце, собирала осколки и чувствовала, как дрожат пальцы. Не от горя. Не от обиды. Просто от вымотанности. В собственный день рождения.
— Марина их не ждала, — вдруг произнёс Алексей из своего кресла. — У нас дома чисто, но холодильник пустой. Мы сегодня застолье не планировали.
Тётя Тамара повернулась к нему с таким лицом, каким взрослые смотрят на ребёнка, решившего вмешаться не в своё дело. Алексей в ответ только спокойно улыбнулся. Улыбка у него была почти безмятежная.
— Чай поставить можем, — добавил он.
— Чай? — переспросил дядя Виктор так, словно ему предложили не чай, а воду из лужи. — На день рождения?
— Чай на день рождения — прекрасная идея, — ответила я.
Тишина растянулась над столом вязко и медленно, как тёплая карамель. Я вдруг стала слышать всё вокруг: глухое жужжание шмелей за окном, далёкий скрип ветки в саду, где под тяжёлым яблоком прогнулась старая яблоня. И ещё — как Дмитрий где-то сбоку тихонько жуёт. Видимо, он успел прихватить что-то из машины и теперь торопливо доедал, пока еда у него ещё была.
— Что ж, — наконец сказала тётя Тамара.
В её голосе уже поселилась обида. Не громкая, не скандальная, не такая, с которой сразу хлопают дверью. Нет, это была обида другого сорта — тяжёлая, глухая, долгоиграющая. Такую умеют хранить годами люди, которые молчат-молчат, а потом предъявляют всё сразу, да ещё с добавленными процентами.
— Раз уж так вышло…
— Проходите, садитесь, — сказала я совершенно искренне. — Расскажете, как доехали. Я сейчас чайник включу.
Они расселись. Не сразу и неохотно, с осторожностью людей, которые не уверены, можно ли доверять предложенному стулу. Кристина поставила сумку себе на колени — машинально, будто почувствовала: привычный порядок внезапно дал трещину.
Я заметила, как тётя Тамара снова прошлась глазами по кухне. Проверила полки, задержалась взглядом на плите, скользнула к углу, где обычно стояла хлебница. Хлебница была на месте. И хлеб в ней тоже имелся. Но тётя Тамара явно понимала: хлеб с сушками к чаю — совсем не та причина, ради которой они сюда ехали.
Дядя Виктор кашлянул в кулак.
— Ну всё-таки… — начал он, но встретился со мной взглядом и оборвал фразу.
Он не был злым человеком. Просто привык к определённому укладу. А в этом укладе день рождения родственницы означал одно: тебя должны посадить за стол и накормить. Для него это было таким же естественным, как жара летом и снег зимой.
Я включила чайник. Вышла в сени, достала связку сушек. Потом нашла маленькую вазочку с несколькими кусочками рафинада — они стояли там больше для вида, с тех пор как мы сами перешли на мёд. Всё это я спокойно разложила на столе, почти торжественно, словно сервировала не скромное чаепитие, а настоящий праздничный приём.