— На катер, на участок и на инструмент, которым ты перекусил мой замок. Я свои бумаги тоже привезу. Они у меня в папке разложены, всё по датам.
Вадим внезапно сорвался с места и бросился к грузовику: на створках короба блестел тот самый замок.
— Эй! Подожди! Это мой замок!
— Замок висит на воротах, — невозмутимо ответил Максим, — а ворота теперь принадлежат мне.
— Вадим, ты ведь сам говорил, — напомнила Ирина. — Просто железяка. Сто двадцать гривен.
— Сто двадцать? — Максим сделал вид, будто серьёзно размышляет. — В принципе, могу вернуть. Но только комплектом с воротами. А у ворот уже совсем другой ценник.
Из кабины выглянул Анатолич.
— Мужик, отойди от стропы, не мешай.
Машина дёрнулась вперёд. Короб качнулся, замок коротко звякнул, будто попрощался. Вадим ещё несколько шагов шёл рядом, цепляясь рукой за борт, потом отстал и замер прямо посреди размытой просёлочной дороги, провожая грузовик глазами.
На месте остались бетонные плиты, катер и трое промокших людей под мелким холодным дождём. Вадим вытащил телефон.
— Антон, ты где? Мне катер надо забрать. Прямо сейчас. Что значит в Заречье? На сутки? Антон!
Он опустил руку с телефоном и почти шёпотом произнёс:
— У меня же фаркопа нет.
— Как это нет? — Галина Павловна развернулась к нему всем телом. — А привёз ты его тогда каким чудом?
— Антон притянул, на своей машине. Мам, только не начинай.
— Зачем было брать катер, если у тебя даже крюка на машине нет?
— Мам…
— Брезент у тебя в багажнике, — сказала Ирина. — Я видела. Правда, он коротковат.
Вадим всё-таки достал брезент, развернул его и попытался набросить на катер. Ветер тут же подхватил край, дёрнул полотно и ударил им, как парусом. Галина Павловна распоряжалась с плит:
— Левее, Вадим! Ты куда тянешь? Левее!
Брезент прикрыл нос и часть борта, а корма осталась открытой под дождём — торчала голой, нелепой, словно ноги из-под коротких штанов.
— Ну что, довольна? — свекровь шагнула к Ирине, вся мокрая, взъерошенная, сердитая. — Родню без угла оставила. Люди узнают — скажут, сноха у свекрови гараж увезла.
— Пусть говорят, — спокойно ответила Ирина. — В садовом товариществе разговоры всё равно как погода: каждый день новые.
Она села в машину. Внутри тесно прижимались друг к другу шины, банки и маленький стульчик. Ирина завела мотор, вырулила на просёлок и в зеркале увидела две фигуры возле голых плит — одну крупную, другую поменьше. Над ними белело пятно катера, а выше тянулось серое небо, которое только-только начинало расходиться.
Она думала, что почувствует радость. Но радости не было. Было только ровное, глухое спокойствие.
Дмитрий вернулся через девять дней. Ввалился в прихожую с рюкзаком, загорелый, пропахший дорогой и железнодорожным чаем, сграбастал Ирину в объятия, приподнял над полом и заявил, что по борщу соскучился сильнее, чем по жене.
— Благодарю, — сказала Ирина. — Приятно знать, что мы с борщом у тебя на хорошем счету.
За ужином он ел и слушал. Ирина рассказывала ровно, обстоятельно, почти как пересказ на уроке: про замок, про банки, про Максима, про четырнадцать болтов. Когда дошла до катера на плитах, у Дмитрия заметно дёрнулась щека. А на фразе про жениха на перроне он отложил ложку, провёл ладонями по лицу и вдруг расхохотался так громко, что кошка спрыгнула со стула и ушла в комнату.
— Подожди, — выдавил он, вытирая слёзы. — То есть ты краном подняла железный гараж, а катер остался стоять?
— Под дождём.
— Вместе с прицепом?
— Прицеп его.
— А замок?
— Замок уехал вместе с воротами.
— Сто двадцать гривен, — прохрипел Дмитрий. — Железка, сто двадцать гривен. Он же сам так сказал!
Теперь засмеялась и Ирина.
— А деньги куда дела?
— Лежат. Захотим — купим новый короб.
— Только не на дедовых плитах, — сказал Дмитрий. — Там уже катер прописался.
Он отдышался и добавил:
— Мама мне три раза звонила, пока я ехал. Рыдала. Говорит, твоя жена Вадима разорила.
— Интересно, чем?
— Катер, говорит, бедный мёрзнет.
— Катера не мёрзнут, — ответила Ирина. — Он стоит на плитах. На дедовых. Как и положено внуку.
В этот момент зазвонил телефон. На экране высветилось: «Вадим». Дмитрий посмотрел на дисплей, потом на жену, подмигнул и нажал ответ.
— Привет, брат. Да, слышал. Не ори, я только с дороги. — Он замолчал, слушая, и лицо у него стало спокойным, даже почти мягким. — Нет. Нет, Вадим. Короб ставила Ирина. Дедовы долги закрывала Ирина. Я был на вахте, а ты, как мама сказала, всё время в разъездах. Никуда мириться я не поеду. Разбирайся сам. Ты взрослый мужик, у тебя катер. Что с катером? Вот с ним и разбирайся.
Он отключил звонок и ещё какое-то время молча смотрел в окно. Ирина видела: смеяться ему уже расхотелось.
— Маму жалко, — сказал он наконец. — Она ведь правда уверена, что ты у неё что-то отняла.
— Что именно?
— Не знаю. Место, наверное.
— Место осталось, — сказала Ирина. — Плиты никуда не делись.
Дмитрий покрутил ложку в стакане с чаем.
— Знаешь, она ещё в детстве у нас с Вадимом игрушки забирала. Говорила: «Это общее». Только решала всегда она — что общее, а что её.
— Помню, — кивнула Ирина. — На свадьбе она мне сказала, что подушки у нас тоже общие.
— Какие подушки?
— Те, которые ты от неё привёз. Я потом их выбросила.
Дмитрий фыркнул, снова размешал чай и уже другим, более тихим голосом произнёс:
— Ей, наверное, не гараж нужен был.
Он не договорил. Ирина не стала уточнять, что именно тогда нужно. Просто налила ему ещё борща.
Катер Вадим вывез только в ноябре, когда сосед по дачам Роман со своим трактором согласился отбуксировать его за тысячу двести гривен. До этого катер три недели простоял на плитах. Вадим приезжал, поправлял на нём брезент, потом долго топтался рядом, пинал носком бетон, кому-то звонил и уезжал. Наталья Ивановна рассказывала, что однажды он сидел на борту и смотрел в сторону канавы, где прежде лежали Иринины шины.
Роман дотащил катер во двор к Галине Павловне, на Заречную улицу, и тот встал прямо под её окнами. Под днище подсунули доски. Сверху набросили всё тот же брезент — короткий, уже порванный, с дырой у кормы, через которую отлично виднелась надпись «Фортуна». Снег ложился на борт толстым белым слоем, как сметана на борщ.
Галина Павловна видела эту картину каждое утро, когда наливала себе чай. Потом ходила по соседям и рассказывала всем, кто готов был слушать, что бывают на свете люди жадные, бессовестные и совсем без родни в сердце. Имя можно было не произносить. На Заречной и так все понимали, что речь о снохе.
В начале декабря Ирина столкнулась с Вадимом в хозяйственном магазине возле вокзала. Он стоял у полки с брезентом и мял в руках зелёный рулон. Увидел её, растерялся, а потом состроил лицо человека, который решил быть выше старых обид.
— Ир, привет. Мимо проходила?
— Крупа закончилась.
— А-а. — Он положил рулон обратно, но тут же снова взял. — Слушай, ты ведь могла предупредить. Ну сказать нормально, что продаёшь.
— Я сказала. В субботу, у бокса, примерно в два. Ты ответил, что всё в порядке.
— Это ты уже потом сказала.
— Нет, Вадим. До. Просто ты слушал маму.
Он отвёл взгляд, взял тот же рулон и пошёл к кассе.
— Два на четыре, — пробормотал он. — Хватит.
— Катер пять с половиной, — заметила Ирина.
— Откуда ты знаешь?
— Видела, когда ты его ставил.
В воскресенье перед Новым годом они с Дмитрием всё-таки поехали к свекрови на пельмени. Дмитрий считал, что надо. Ирина согласилась: пельмени у Галины Павловны получались такими, что обижаться на них можно было только уже по дороге домой.
За столом Галина Павловна разливала бульон, на Ирину не смотрела и разговаривала с сыном о давлении, о ценах на дрова, о соседской внучке, которая вышла замуж за хорошего человека. Катер белел под окном, как памятник, но о нём никто не заговаривал, пока не съели первую миску.
— Ирина, — наконец произнесла Галина Павловна и поставила на стол вторую миску. Голос у неё был тот самый, каким она когда-то собирала сыновей в школу. — Вадим говорит, у Максима на складе ещё есть короба. Такие же, как твой.
— Есть, — ответила Ирина.
— Вадиму бы такой. На дедовы плиты.
— Пусть позвонит Максиму.
— Звонил. Максим цену назвал — будто министр.
— Железо сейчас дорогое, — сказала Ирина.
— Вот я о том и говорю. — Свекровь выпрямилась, и берет, который она не снимала даже дома, слегка качнулся. — Ты могла бы по-родственному. Купить Вадиму, а он потом отдаст. Мы семья или кто?
Дмитрий уткнулся в тарелку и сделал вид, будто у пельменя обнаружился особенно тонкий вкус. Ирина аккуратно положила вилку. Посмотрела в окно: под рваным брезентом торчал белый бугор, а из него высовывалась синяя полоса, похожая на язык.
— Семья, — сказала она. — Поэтому пусть Вадим приедет сам. В субботу. И привезёт сто восемьдесят гривен за мой замок.
— Опять ты о деньгах!
— Нет, Галина Павловна. О замке.
— А дальше? — свекровь прищурилась. — Что дальше, Ирина? Купишь?
Ирина взяла вилку, подцепила пельмень и внимательно на него посмотрела.
— А дальше видно будет. Плиты-то пока на месте.