Клеёнку тогда расстелили прямо на бетонных плитах, устроились вокруг, как на пикнике, и Галина Павловна, попробовав огурец, снисходительно произнесла, что засолка ничего, только укропа Ирине следовало положить побольше. Про деньги никто не заикнулся. Ни один человек не спросил, за какие средства всё это появилось. И про пятьдесят пять тысяч гривен, которыми были закрыты старые долги, тоже будто дружно забыли. Ирина тогда не стала злиться. Просто убрала этот эпизод куда-то глубоко внутрь — в тот самый мысленный ящик, где лежат неприятные мелочи, способные однажды понадобиться.
А теперь она стояла у бетонного порога, возле собственных ворот, рядом валялся перепиленный замок, а Вадим, не меняя выражения лица, объяснял ей, что делать поспешные выводы — вредная привычка.
— Тогда давайте освежим память, — наконец произнесла Ирина. — Дедовы долги после его смерти закрывала я. В ту же осень. Пятьдесят пять тысяч гривен. Квитанции сохранились. Валентина Юрьевна подтвердит, в какой день я к ней приходила.
— Тебя никто не заставлял, — поспешно бросил Вадим.
— Не заставлял, — спокойно согласилась она. — Галина Павловна сказала, что это мужское дело. Только мужчины почему-то были заняты.
— Я тогда по командировкам мотался, — обиженно напомнил он.
— Именно об этом я и говорю. Старую жестяную развалюху я сдала на металл. Новый железный бокс, цельносварной, без пола, заказала на свои премии. Стоит он, да, на дедовых плитах. Но сам бокс не дедов. Он мой.
— Велика ценность, железяка, — Галина Павловна презрительно махнула палкой. — Железо сейчас где угодно купить можно. А вот место — наше. Место, дорогая моя, важнее всего. Дед на этом участке сорок лет спину гнул.
— Не на этом, — поправила Ирина. — Спину он гнул на заводе. А здесь сидел и перебирал гвозди по баночкам.
— Не умничай.
— Я не умничаю. Я уточняю. Насчёт места я не спорю: участок дедов, плиты дедовы. Я говорю о том, что сверху на них стоит.
— А стоит оно на дедовой земле, — Вадим поднял указательный палец с таким видом, будто только что предъявил неопровержимое доказательство. — Всё оформлено на него. Хочешь — сходим к председательнице, она подтвердит.
— Подтвердит, — кивнула Ирина. — И про бокс тоже подтвердит. В журнале у неё записана моя фамилия, когда его устанавливали.
— Бумажки, — отрезала свекровь. — Я этому деду сорок лет борщи варила, и с меня никто расписок не спрашивал.
— Борщи вы варили, это правда. И вкусные. А долги оплачивала я.
Галина Павловна качнула беретом так, словно на мачте дёрнулся флажок.
— Вот опять. Снова деньги. Я пожилая женщина, у меня давление, а ты мне про деньги. Нехорошо это, Ирина. Грубая ты стала. В семье так не поступают.
Ирина вдруг отметила, что свекровь ни разу не сказала: «Это неправда». И ни разу не сказала: «Спасибо». Она вообще спорила не о фактах. Она спорила о том, что, по её убеждению, ей причиталось. А с человеком, который говорит не о справедливости, а о положенном ему по праву, договориться невозможно. Примерно так же невозможно убедить кота полюбить купание. В их семье конфликты никогда не вытаскивали на свет. Их прикрывали салфеткой, как вчерашний пирог, и делали вид, будто на столе пусто и всё в порядке.
— Вадим, — уже тише сказала Ирина. — Тебе надо было просто позвонить. Я бы сказала: пока ищешь другое место, пусть неделю постоит. Мы бы обсудили.
— Позвонил бы — и что? Ты бы сразу начала: квитанции, долги, документы. С тобой нормально не получается.
— А замок срезать — получается?
— Это, считай, технический момент.
— Технический, — повторила Ирина, и в её голосе впервые скрипнуло что-то сухое, как старая петля. — Хорошо. Вадим, я прошу тебя сегодня же вывезти катер и возместить мне замок. Без скандала. Спокойно.
— Никуда я его не повезу, — он даже усмехнулся. — Я поставил его сюда, значит, здесь он и будет стоять.
— И обсуждать больше нечего, — Галина Павловна стукнула палкой по земле. — Вадик, давай новый замок.
Вадим нагнулся, вытащил из коробки одну банку с огурцами и поднял её к свету, будто оценивал выдержку вина.
— Слушай, Ир, а зачем тебе столько солений? Это теперь тоже имущество?
— Это огурцы, — ответила она. — Но можешь попробовать, если интересно. Хрустят.
— Я после шести солёное не ем. — Он поставил банку обратно с такой аккуратностью, с какой возвращают на место чужую вещь. И почему-то именно этот жест разозлил Ирину сильнее, чем перепиленный замок.
Из кармана Вадим достал другой замок — новый, тяжёлый, блестящий, из тех, что висят в хозяйственных магазинах рядом с табличками про надёжность. Он свёл створки ворот, просунул дужку и защёлкнул механизм. Катер остался внутри, запертый, как игрушка в шкатулке.
— Вот так, — сказал он. — Теперь порядок. Ключ у меня. Шины свои не забудь, а то дождём зальёт. Пойдём, мам, нас Антон ждёт. Надо покупку отметить как следует.
— Вадим, — сказала Ирина. — Я прошу тебя вернуть всё, как было. Вечером сядем и поговорим спокойно.
— Вечером поговорим.
— Мы приедем, когда ты придёшь в себя, — Галина Павловна поправила берет. — Сноха.
Это слово она произнесла так, будто называла не родственную связь, а низкую должность в штатном расписании.
Вадим помог матери сесть в машину, придержал дверцу с церемониальной важностью, словно усаживал принцессу, потом обошёл капот и сел за руль. Серая машина с вмятиной на крыле резко тронулась, выплюнула из-под колёс пригоршню щебня и скрылась за поворотом. После неё остались только запах выхлопа и две мокрые колеи в раскисшей земле.
Тишина, повисшая после их отъезда, была плотной, почти осязаемой. Где-то возле соседнего бокса звенел молоток. В воздухе тянуло чьей-то жареной картошкой. Ирина ещё немного постояла перед запертыми воротами, а потом опустилась на свой складной стульчик прямо у канавы, на траву. Оказалось, ноги у неё вовсе не такие крепкие, как голос.
Она достала из коробки банку и посмотрела сквозь стекло на просвет. Огурцы действительно удались. Одну банку она открывала ещё в сентябре — хруст стоял на всю кухню. В такой момент, наверное, можно было бы заплакать. Но слёзы в Ириной жизни были похожи на зимнюю резину: нужны редко, строго по сезону и только по делу. Сейчас дела для слёз не было. Было другое чувство — ясное, холодное и почти весёлое. Так, наверное, чувствует себя учитель, проверяя контрольную и понимая, что ученик списал ответ целиком, не пропустив даже чужую ошибку.
Она вспомнила деда. Григорий Тимофеевич был человеком тихим, скупым на слова. По субботам с ним можно было просидеть в боксе несколько часов и почти не разговаривать — в их шумной семье это считалось редким даром. Ирина приносила ему пироги с капустой. Не из жалости. Просто ему больше некому было их носить, а ей нравилось смотреть, как он ест: не спеша, аккуратно подставляя ладонь под крошки. «Иринка у нас хозяйственная», — говорил он. Пожалуй, это была самая длинная фраза, которую она от него слышала. Дед точно не стал бы выбрасывать её стульчик в траву. Он поставил бы его в угол и включил чайник.
Ирина вынула телефон и нашла в списке контакт: «Максим. Склад и краны». Бывший ученик, девятый «Б», вторая парта, вечный калькулятор в руках. На выпускном он заявил, что построит склад и будет сдавать места в аренду, — тогда над ним смеялись почти все. Теперь у Максима был настоящий склад, три грузовика и привычка обращаться к бывшей учительнице исключительно по имени и отчеству. В сентябре он через Анатолия Сергеевича узнал про её бокс и предлагал купить, причём цену называл вполне приличную. Ирина тогда отказалась. Бокс был нужен, да и Дмитрий по выходным любил возиться там с инструментами.
Она нажала вызов.
— Ирина Николаевна! — Максим ответил так бодро, будто его только что вызвали к доске.
— Здравствуй, Максим. Помнишь, ты хотел купить мой металлический бокс?
— Конечно помню. Вы всё-таки решили?
— Решила. Сегодня. Сможешь приехать с краном?
— Сегодня? — Он замолчал, и Ирина почти услышала, как у него в голове щёлкают цифры. — У меня Палыч до вечера свободен. Через два часа будем. Цена прежняя — шестьдесят четыре тысячи гривен?
— Прежняя. Только слушай внимательно. Внутри стоит катер. Не мой. На тележке. Бокс без дна, мы его поднимем, а катер останется на плитах.
Пауза затянулась настолько, что Ирина успела расслышать, как дождь наконец решился и застучал по ближайшей крыше.
— Ирина Николаевна, — осторожно произнёс Максим, — вы сейчас мне какой-то педагогический урок преподаёте?
— Нет, Максим. Это просто гараж.
Пока кран был в пути, Ирина стала переносить вещи в машину. Двенадцать банок, три коробки. Шины в багажник не поместились, пришлось укладывать их на заднее сиденье, а сверху пристраивать стульчик. Соседка из третьего бокса, Наталья Ивановна, высунулась из окошка сторожки и крикнула:
— Ир, это чего у тебя вещи по траве разгулялись?
— Сами выбрались, Наталья Ивановна. Решили воздухом подышать.
— Свежий воздух всем полезен. — Наталья Ивановна вышла под зонтом и подошла ближе, сразу понизив голос до тона, которым сообщают государственные тайны. — А Вадим-то твой болгаркой ловко орудовал. Я смотрела и думала: ну, наверное, ремонт у вас. Потом вижу — замок пилит. Хотела подойти, да мать его на меня так глянула, что я решила не вмешиваться.
— И правильно сделали, — сказала Ирина. — Но если вдруг участковый когда-нибудь спросит, вы ведь видели?
— Видела. И дату запомнила, у меня календарь перед глазами висит. — Наталья Ивановна удовлетворённо кивнула и вернулась к сторожке.
Ирина прекрасно понимала: минут через двадцать вся дачная округа уже будет знать основную версию событий, а ещё через сорок подробности успеют обрасти новыми.