— Ирина, ты только не начинай кричать, — произнесла Галина Павловна вместо приветствия. — Давай спокойно, по-родственному, без базара и истерик.
Ирина стояла возле края канавы, сжимая в ладони ключ, и молча смотрела на свои зимние колёса. Шины валялись в траве, сложенные одна на другую, похожие на четыре забытых чёрных бублика. Сверху кто-то, видимо, для порядка, водрузил её старый дачный стул с протёртым брезентовым сиденьем. Чуть поодаль, прямо среди лопухов, теснились три картонные коробки с банками. Огурцы, которые она закатывала в августе — с чесноком, смородиновым листом и веточками укропа, — зеленели за стеклом под низким серым небом и выглядели так мирно, будто ничего особенного не случилось.
— Это что такое? — спросила Ирина.
Голос у неё получился удивительно ровным, почти учительским. Тридцать лет работы у доски научили её одному полезному навыку: не повышать голос именно в те моменты, когда больше всего хочется сорваться.
— Да это же твоё, — из бокса вышел деверь Вадим, вытирая ладони о штанины. Крупный, краснощёкий, в новой куртке с эмблемой какой-то рыболовной фирмы. — Мы осторожно, Ир. Ничего не разбили. Я каждую банку собственными руками переносил.
— Каждую. Собственными.
— Ну… почти каждую, — поправился он. — Мама помогала.
Галина Павловна, маленькая, прямая, семидесяти восьми лет, в бордовом берете, стояла у ворот так, словно охраняла крепость. На палку она опиралась не столько из-за необходимости, сколько для внушительности: ей было удобно подчёркивать ею свои распоряжения.
— Не цепляйся к словам, — сухо сказала она. — Твои вещи выставили аккуратно, не в грязь. На улице сухо.
Ирина подняла глаза. С неба действительно пока не падало ни капли. Над садовым товариществом висела только тяжёлая серая вата, которая в этих местах к вечеру почти всегда превращалась в дождь. Это она знала не хуже таблицы умножения. Быстро прикинула: сколько понадобится времени, чтобы перетаскать банки в машину, и сколько у неё вообще есть времени, пока шины, стул и консервация не намокнут. Получалось примерно одинаково мало.
Она приехала сюда в субботу, чтобы переобуть машину. Утро обещало быть длинным, впереди был целый день. В сумке лежали бутерброды, в термосе плескался чай. Обычная суббота пятидесятидвухлетней женщины: муж на вахте, в школе ждёт стопка непроверенных сочинений, зато в гараже всегда порядок. По дороге она даже радовалась — ехала по просёлку мимо рябин, уже краснеющих вдоль заборов, и думала, что день будет спокойным. Теперь это спокойствие осталось где-то возле шлагбаума и, похоже, догонять её не собиралось.
Ирина прошла мимо Вадима к распахнутым воротам. Внутри, на узкой тележке, гордо задрав нос к потолку, стоял катер. Белый, с синей полосой вдоль борта, метров пять в длину, с блестящим ветровым стеклом и надписью «Фортуна» вычурными буквами. Он занял весь бокс целиком, как если бы кто-то завёл слона в прихожую. Раньше здесь пахло яблоками, пылью, машинным маслом и чуть-чуть огурцами. Теперь в воздухе стоял запах бензина и новой пластмассы — такой бывает в магазинах, где продаются чужие мечты.
Её замок лежал на бетонном пороге. Разрезанный, с гладким свежим срезом, блестящим, будто чужая улыбка. Рядом на полу виднелись две короткие тёмные полосы от болгарки.
— Вы срезали мой замок, — сказала Ирина.
Она не спрашивала. Просто констатировала факт, как отмечала красной ручкой ошибку в чужом сочинении.
— Ир, да это же просто железка, — Вадим по-хозяйски хлопнул ладонью по борту катера. — Сто двадцать гривен ей цена. Купим тебе новый.
— Сто восемьдесят. И он был мой.
— Ну вот, опять началось: моё, твоё… — Вадим вздохнул так, как вздыхает человек, вынужденный объяснять очевидные вещи первокласснику. — Мы же семья.
— Вот именно, — тихо ответила Ирина.
Галина Павловна подошла ближе и стукнула палкой о бетон.
— Гараж оформлен на деда, — объявила она. — На Григория Тимофеевича, на нашего деда. Значит, это общее наследственное имущество. А общее делится по справедливости и по старшинству. Я старшая. Вадим — родной внук, кровь родная. А ты, дорогая моя, здесь всё-таки сбоку припёка.
— Сбоку припёка, — повторила Ирина.
— Не надо обижаться, я говорю как есть. Дмитрий на вахте, ты сюда ездила, пока ему было некогда, мы не возражали. А теперь Вадиму катер поставить некуда. У человека мечта семь лет была. Душу вложил.
— Мама правильно говорит, — сразу подхватил Вадим. — Дед мне ещё мальчишкой обещал. «Вадик, вырастешь — гараж будет твой», — так и сказал. Я прекрасно помню.
— Дед тебе удочки обещал, — напомнила Ирина. — А про гараж говорил только, что из него дует со всех сторон.
Вадим хмыкнул, но быстро взял себя в руки и с видом продавца, показывающего лучший товар, повёл ладонью вдоль борта.
— Ты зря иронизируешь. Катер, между прочим, отличный. Предыдущий хозяин рыбак, всего полтора сезона на нём отходил. Мотор, говорит, мурчит как кот. В мае спущу на воду, а зимой куда его девать? У деда гараж есть — значит, зимой туда. Всё же логично.
— Логично, — согласилась Ирина. — Только гараж не твой.
— Гараж общий, — вмешалась Галина Павловна.
Ирина стояла и слушала, а внутри у неё поднималось что-то странное, непривычное. Это была даже не злость. Со злостью она умела обходиться, знала её повадки. Тут было другое чувство: будто двадцать восемь лет она исправно платила взносы в какое-то общество, а сегодня пришла и узнала, что её членский билет ненастоящий. «Сбоку припёка». Двадцать восемь лет она варила для этой семьи холодец на Новый год, возила Галину Павловну по врачам, помнила дни рождения всех племянников и двоюродных племянников, а теперь ей сообщали, что она здесь «сбоку». Словно она не человек, а пирожок на краю противня. Вадиму было сорок семь, и объяснять ему, что чужие вещи трогать нельзя, казалось уже поздновато — примерно как учить плавать человека, который успел купить себе катер.
Григория Тимофеевича в семье называли просто «дед» — так же, как во дворе называют старое дерево, стоящее там с незапамятных времён. Он дожил до девяноста шести, сидел на лавочке у подъезда и разговаривал с голубями. После его смерти выяснилось, что наследства осталось ровно три предмета: ржавая жестяная «ракушка» на территории кооператива «Лесное», мотоцикл с коляской, который никто не мог завести, и долги.
Долги оказались самыми обыкновенными, зато накопленными по годам. Членские взносы за девять лет. Плата за землю. Электричество, которое дед жёг в боксе, потому что любил вечерами сидеть там и раскладывать гвозди по размерам. Штраф за некрашеный забор. Председательница кооператива Валентина Юрьевна, женщина со счётами и взглядом налогового инспектора, той осенью разложила перед Ириной все бумаги и ровным голосом сказала: если задолженность не закрыть до первого снега, бокс уйдёт с торгов.
Галина Павловна тогда по телефону распорядилась командным тоном, что она старая, а долги — мужское дело. Дмитрий находился на вахте, где связь появлялась только на крыше вагончика. Вадим был в разъездах. Он вообще часто бывал в разъездах: такая у него была особенность — ездить он ездил, а вот работал куда реже. Родственники, как выяснилось, замечательно умели вспоминать про дедов гараж вовремя, то есть именно тогда, когда от него появлялась польза.
Ирина взяла отгул, съездила к Валентине Юрьевне и внесла пятьдесят пять тысяч двести гривен. Из денег, которые откладывала на зубы, и из школьных премий. Её никто не просил. Просто она терпеть не могла, когда чужие долги висят над семьёй, как мокрое бельё над плитой.
Потом пришла очередь старой «ракушки». Жестяная, дырявая, с проржавевшей крышей, через которую во время ливня вода текла прямо на дедов мотоцикл. Ирина заказала грузовик, и это ржавое сооружение увезли в пункт приёма металла, где за него дали сумму, которой хватило бы разве что на три приличных чайника. На участке остались четыре широкие серые бетонные плиты — они лежали там ещё с тех времён, когда дед был молодым и ходил в фуражке.
После этого Ирина пять месяцев по вторникам носила сварщику Анатолию Сергеевичу конверты. Он делал для неё цельный железный короб без дна — из толстого листа, с высокими воротами на двух мощных петлях. Платила она школьными премиями, деньгами за летнюю проверку экзаменационных работ и репетиторством по украинскому для соседских двоечников. Один раз вместо части оплаты принесла ему с ярмарки тёплый коврик: денег тогда не хватало, а Анатолий Сергеевич очень ценил, когда в мастерской не мёрзнут ноги.
Короб привезли и краном поставили на дедовы плиты. Сварщик вкрутил в бетон четырнадцать анкерных болтов — снаружи, по кругу, словно пуговицы на пальто, — и, вытирая руки, сказал:
— Это у тебя, Ириночка, не гараж, а улитка. Захочешь — вместе с собой унесёшь.
Она тогда рассмеялась. Потом привыкла и как-то забыла об этих словах.
Когда железный бокс только установили, посмотреть на него съехалась вся родня. Галина Павловна обошла новое сооружение вокруг, постучала палкой по стенке и заметила, что красить нужно было в зелёный цвет. Вадим хлопал воротами и восхищённо повторял, что гараж у Ирины вышел что надо — хоть самолёт ставь. Тогда же все ели её огурцы с варёной картошкой и вели себя так, будто этот железный короб всегда был общим семейным достижением.