Ирина сияла, словно отполированный до блеска самовар.
Она уже представляла себя молодой девушкой, а мужа — настоящим голливудским красавцем.
Гости замерли в ожидании. — Вуаля! — резко сдернула Тамара тяжелый бархат с мольберта.
В зале воцарилась гробовая тишина.
Становилось настолько тихо, что можно было расслышать жужжание мухи над тарелкой с салатом «Цезарь».
На мольберте висел листок пожелтевшего ватмана, закреплённый скотчем.
На нём, написанном чёрным маркером с проплешинами, выполненным в стиле «курица лапой», были изображены четыре неуклюжих силуэта.
Манера — «палка-палка-огуречик».
Вместо лиц — простые круги.
Глаза — жирные чёрные точки.
У одной фигуры («Ирины») был пририсован треугольник-юбка и волосы, торчащие в разные стороны, словно пакли.
У второй («Vitaliy») — квадратные плечи и маленький хвостик внизу, видимо, ноги.
Дети изображались просто маленькими грибочками.
Но главное — подписи.
От каждой фигуры отходила жирная стрелка с надписями: «ИРИНА (КРАСОТКА)», «VITALIY (БЛАГОРОДНЫЙ)», «ДЕТИ».
В углу красовалась подпись художника и указание стоимости: «0 грн. 00 коп.».
Ирина покраснела.
Её лицо покрылось пятнами, рот открывался и закрывался, словно у выброшенной на берег рыбы. — Это… что это? — прошипела она, указывая пальцем на «шедевр».
Тамара схватила микрофон с подставки ведущего. — Это, Ирина, концептуальный примитивизм, — чётко и громко произнесла она, глядя сестре прямо в глаза. — Современный тренд.
