Зарплата, которой он так охотно хвастался при чужих людях, на деле едва закрывала платёж по кредиту за его же машину да несколько обедов в кафе возле офиса. Ирина могла бы ещё уточнить, что к последним числам месяца на его банковских картах редко оставалось больше восьми тысяч грн, а уж разговоры о каких-то невероятных лимитах на переводы были чистой выдумкой.
Но она терпеть не могла сцен на публике. Для неё выставлять семейные проблемы напоказ, превращая их в бесплатное развлечение для посторонних, было унизительно.
Не произнеся ни слова, Ирина расстегнула сумочку и вынула свою карту. Официант, который уже стоял неподалёку с терминалом, сразу шагнул к их столику. Аппарат коротко пискнул, подтверждая оплату, и девятнадцать тысяч пятьсот грн безвозвратно списались с её счёта.
— Вот и прекрасно, — Дмитрий заметно расслабился и мгновенно снова натянул на лицо выражение щедрого, гостеприимного хозяина. — Андрей, Наташ, вы как добираться будете? На такси? Может, мы вас довезём?
— Ой, нет, Димочка, спасибо, — Наталья изящно улыбнулась, промакивая уголки губ салфеткой. — Мы уже заказали машину премиум-класса. Вечер чудесный, правда. Вы просто великолепно нас приняли. Ириночка, вы почти ничего не попробовали. Фигуру бережёте? В вашем возрасте такая сила воли особенно достойна уважения.
Ирина не стала отвечать. Она лишь обозначила губами вежливую, почти невидимую улыбку.
На улице прощание затянулось дольше, чем хотелось. Дмитрий всё никак не отпускал руку Андрея, похлопывал его по плечу, смеялся слишком громко и уверял, что они непременно выберутся вместе куда-нибудь за город. Ирина стояла чуть в стороне, плотнее запахнув пальто от сырого осеннего ветра, и смотрела на мужа так, будто только сейчас разглядела, кто находится рядом с ней на самом деле.
Когда чёрный глянцевый автомобиль наконец увёз гостей, Дмитрий повернулся к ней и растёр озябшие ладони.
— Ну что, хорошо же посидели, правда? Андрей вообще почти не изменился, а Наталья, конечно, та ещё штучка, но держится эффектно. Пошли уже к машине, замёрзнем.
Они молча сели в салон. Дмитрий запустил двигатель, прибавил печку и потянулся к магнитоле, собираясь включить музыку.
— Не надо, — тихо произнесла Ирина.
Он застыл. Рука медленно опустилась на руль. В бледном свете фонарей было видно, как у него сжались челюсти. Дмитрий понял: буря, которую он каким-то чудом отодвинул в ресторане, всё-таки догнала его здесь, в тесной кабине автомобиля.
— Ирина, ну вот только не начинай, — он попытался сделать голос уставшим и раздражённым одновременно. — Ты чего теперь дуешься? Из-за денег? Посидели люди нормально, расслабились. Я же сказал, верну.
— Когда? — спросила она ровно, без крика и упрёка, и именно это спокойствие звучало куда опаснее истерики.
— Что — когда?
— Когда ты отдашь мне почти двадцать тысяч грн? За счёт чего, Дмитрий? Аванс у тебя через десять дней, и будет там ровно двенадцать тысяч. Из них шесть ты сразу отдашь за кредит.
Он нервно дёрнул плечом, включил поворотник и вывел машину с парковки.
— Почему ты всё время сводишь жизнь к цифрам? Словно отчёт составляешь, честное слово. Нельзя быть настолько мелочной. К нам приехали гости. Мои друзья. Я должен был опозориться? Повести их в какую-нибудь забегаловку у вокзала?
— Ты должен был вести их туда, где способен расплатиться сам, — Ирина смотрела в боковое окно на размытые огни витрин. — А не заказывать морских ежей за мой счёт, только чтобы погладить своё самолюбие.
— Мы вообще-то семья! У нас общий бюджет!
— Общий? — она медленно повернулась к нему. — Дмитрий, никакого общего бюджета у нас давно нет. Есть мои деньги, на которые мы покупаем продукты, платим коммуналку за мою квартиру, ездим отдыхать и покупаем тебе зимнюю резину. И есть твои деньги, которые уходят на твои развлечения, понты и кредиты.
— Ну конечно, теперь начнутся упрёки куском хлеба, — он зло ударил ладонью по рулю. — Я работаю! Я тоже приношу деньги в дом!
— Ты приносишь столько, сколько хватило бы тебе одному, чтобы просто не умереть с голоду.
До дома они ехали в тяжёлом, липком молчании. Дмитрий нарочито громко вздыхал, всем своим видом изображая человека, глубоко раненного меркантильностью и душевной черствостью жены. Ирина молчала. Внутри у неё не бушевали ни обида, ни злость. В голове одна за другой выстраивались холодные, точные цифры. Профессиональная привычка аудитора брала верх над эмоциями.