девочка самостоятельная, с квартирой тебе повезло, а Алёне с Вадимом и Дарьей в их углу не развернуться». Ольга тогда спорить не стала. В конце концов, жильё принадлежало матери: на кого захотела, на того и написала завещание. Только внутри всё равно скребло неприятное чувство. Странно было из месяца в месяц оплачивать коммуналку, менять старые рамы на новые окна и понимать, что стараешься для будущей владелицы, которая появлялась у Марины Павловны по воскресеньям на час — и то не каждую неделю.
Отдельной главой в этой семейной летописи шёл Вадим. Тот звонок в марте Ольга помнила почти слово в слово.
— Оль, выручай, ради Бога, больше мне не к кому обратиться, — голос у зятя дрожал так, словно его уже тащили в долговую яму. — Поставщик за детали требует оплату, грозится в суд подать. Если не закрою долг, счета заблокируют, сервис встанет, а у меня два бокса, люди на зарплате. Нужно сто восемьдесят тысяч гривен. До Нового года всё верну, честное слово.
— Вадим, мне тогда придётся досрочно снимать деньги с депозита, — осторожно сказала Ольга. — Я потеряю проценты.
— Ольчик, я всё понимаю, правда! Но я же не чужой человек. Верну до последней гривны, ты меня знаешь!
В тот же вечер она сделала перевод. Через несколько минут Вадим написал в мессенджере: «Ольчик, ты просто золото! К Новому году отдам всё, до копейки!» — и прислал три сердечка. С тех пор прошло уже больше полутора лет. Ни денег, ни сердечек больше не было. При встречах Вадим вёл себя так, будто мартовского разговора никогда не существовало. А Алёна, стоило Ольге осторожно напомнить о долге, смотрела с упрёком и качала головой:
— Ты же видишь, как мы крутимся. Тебе самой не неловко об этом говорить?
Ольга и сама не смогла бы внятно объяснить, почему столько лет позволяла всему этому продолжаться. Поначалу помогала, потому что могла и потому что действительно хотела облегчить близким жизнь. Потом это стало привычкой. А дальше превратилось в какой-то обязательный семейный сбор: плати молча, не уточняй, на что ушло, не требуй отчёта, ведь в родне о деньгах спрашивать как будто неприлично. И вот теперь, после всех этих лет, выяснилось, что жизнь у неё пустая, а накопления ей вроде бы ни к чему. Зато всем остальным они, судя по всему, были очень нужны.
Алёна взялась за Ольгу плотно. Сначала звонила каждый вечер. Когда сестра перестала отвечать, посыпались голосовые сообщения. В первых она уговаривала. Потом давила на совесть. А вскоре тон стал почти угрожающим.
«Ольга, я по-хорошему прошу тебя в последний раз, — раздражённо звучал в телефоне голос Алёны. — Не дашь Дарье деньги — я приду к тебе на работу и расскажу твоему директору, как ты родную мать обобрала. Пусть узнает, кто у него главным бухгалтером сидит. И всей семье расскажу, не сомневайся. Посмотрим потом, как ты людям в глаза смотреть будешь».
Ольга прослушала запись два раза и зачем-то сохранила её в телефоне. На обеде она пересказала всё Татьяне Юрьевне, юристу их фирмы. Они работали рядом уже больше десяти лет, и Ольга ей доверяла.
— Ничего не удаляйте, — сказала Татьяна Юрьевна, медленно размешивая кофе. — Все сообщения, все звонки, всё сохраняйте. Требование денег с угрозой распространить порочащие сведения — это уже не просто семейные разборки. Там вполне может быть состав.
— А с Вадимом что? Расписки-то он мне не писал.
— Перевод был?
— Был.
— Сообщение, где он обещает вернуть, сохранилось?
— Да.
— Тогда шансы есть. Суды такие вещи нередко признают займом. Если решите — будем взыскивать.
Но Ольга пока ничего решать не хотела. Ей хотелось только одного: чтобы мамин юбилей прошёл без скандала. А там уже, как говорится, видно будет.
С праздником, впрочем, всё вышло по привычному сценарию. Ещё летом Алёна позвонила и бодро предложила устроить Марине Павловне вечер в кафе.
— Ты забронируй, ладно? У тебя и карта удобная, и с администраторами ты нормально разговариваешь, — щебетала сестра. — А мы потом свою часть отдадим. Только маме не говори, кто сколько платил. Пусть думает, что это общий подарок.
Ольга внесла предоплату, согласовала меню, заказала в приличной кондитерской торт с большими цифрами «75» и договорилась, что оставшуюся сумму закроет уже в день банкета. О том, чтобы Алёна вернула свою долю, разумеется, больше никто не вспоминал.
Кафе на набережной оказалось приятным: светлые скатерти, небольшие букеты на столах, из окон — вид на Днепр. Собралось восемнадцать человек: мамина сестра тётя Галина, двоюродный брат Сергей с женой, несколько маминых подруг, бывшие коллеги с комбината, соседка Любовь Павловна, Алёна с Вадимом и Дарья со своим женихом.
Алёна появилась в новой норковой шубе, хотя на улице было всего плюс восемь. В гардероб она её не сдала. Повесила на спинку стула мехом наружу, так, чтобы все видели, и весь вечер то и дело проводила ладонью по рукаву, словно гладила породистую кошку.
Первый тост, конечно, взяла на себя Алёна.
— Мамочка наша дорогая! — начала она с таким придыханием, будто выступала перед телекамерами. — Мы с Вадимом очень хотели, чтобы этот день ты запомнила навсегда. Мы ничего не пожалели, лишь бы тебе было радостно. Ты у нас самая лучшая, и мы всегда рядом!
Гости зааплодировали. Марина Павловна растрогалась, промокнула глаза салфеткой и крепко обняла младшую дочь.
— Алёночка у меня золото, — громко сказала она тёте Галине. — И кухню мне сделали, и окна поменяли, и праздник вон какой устроили. Не каждая дочь так для матери старается.
— А Ольга что подарила? — с любопытством спросила тётя Галина.
— Да телевизор привезла, вон стоит, — ответила Марина Павловна таким тоном, каким обычно сообщают о коробке печенья к чаю.
Телевизор с большим экраном доставили накануне. Ольга почти полдня провела у матери, пока мастер закреплял его на стене, подключал каналы и объяснял, какой кнопкой что включать. Ну телевизор так телевизор. Спорить за праздничным столом она не собиралась.
После третьего тоста оживился Вадим. Раскрасневшийся, довольный собой, он откинулся на спинку стула и принялся наставлять Сергея, как правильно жить.
— Я вот что скажу: жить надо сегодня, а не когда-нибудь потом, — гудел он на весь зал. — Мы в сентябре всей семьёй в Одессу ездили. Отель у моря, пять звёзд, всё включено, две недели отдыха! Алёне шубу взяли — норка, между прочим, не какой-то там дешёвый мех. Деньги должны радовать. А то некоторые всё копят, копят, а потом раз — и ничего с собой не заберут.
При этих словах он выразительно посмотрел на Ольгу. Та автоматически прикинула: две недели в хорошем одесском отеле на троих плюс норковая шуба — как раз примерно те самые сто восемьдесят тысяч гривен. Выходило, мужское слово Вадима благополучно превратилось в пятизвёздный отдых и систему «всё включено».
— Вот именно! — подхватила Алёна, которой после шампанского явно стало мало внимания. — У нас Ольга вообще человек-сейф. Полтора миллиона гривен на депозите держит, а родная племянница пусть тридцать лет ипотеку тянет. Я её попросила: помоги девочке на первый взнос. Так она отказала! Живёт одна, детей нет, для кого складывает, спрашивается? Для государства?
За столом мгновенно стало тише. Мамины подруги переглянулись. Жена Сергея даже вилку положила на край тарелки.
— Ольга, это правда? — растерянно спросила тётя Галина. — Полтора миллиона?
— Мам, ну хватит, я же просила, — покраснев, прошептала Дарья и потянула Алёну за рукав.
— Сиди молча, я для тебя стараюсь! — резко отмахнулась та.
— Вот так и живём, Галина, — тяжело вздохнула Марина Павловна. — Одна дочь всё для матери делает, а другая, выходит, только о себе и думает.