— Ключ от подъезда и от малой комнаты лежит на тумбочке, — продолжила Ирина тем же спокойным голосом. — Дверь в большую комнату закрыта. Там мои вещи, мои документы и всё, что принадлежит лично мне. Заходить туда не будет никто, кроме меня.
— Это ещё что значит? — Наталья резко подалась вперёд, прищурившись так, будто пыталась рассмотреть перед собой чужого человека. — Ты сейчас серьёзно? А Андрею с Валерией где жить, по-твоему? В двенадцатиметровой клетушке, да ещё и с младенцем на руках?
— Они здесь жить не будут, — негромко сказала Ирина, но каждое слово прозвучало отчётливо, будто удар по столу. — Андрей в этой квартире не зарегистрирован, собственником не является и никаких прав на долю не имеет. Заселить совершеннолетнего человека без письменного нотариального согласия второго владельца нельзя. Это прямое нарушение моих прав. Я такого согласия не давала и давать не собираюсь. Если Андрей решит остаться тут после одиннадцати вечера, я вызову полицию и подам заявление о незаконном нахождении посторонних людей на моей жилплощади.
Андрей от неожиданности выпустил из рук рулон линолеума. Тот тяжело бухнулся на пол, покатился по коридору и с грохотом задел обувницу у стены.
— Мам, ты слышала?! — сорвался он, тыча пальцем в сторону тётки. — Ты же говорила, что всё решено! Что квартира будет наша целиком! Я Валерии уже пообещал, что мы въезжаем в трёшку после ремонта! Я за кухню предоплату внёс — двадцать тысяч гривен! И куда мне теперь эту кухню девать?
— Ирина, ты совсем рассудок потеряла? — взвизгнула Наталья и вцепилась сестре в рукав. — Мы родные люди! Это твой племянник! Ты не пускаешь его из-за каких-то метров? Да я сама сюда перееду, назло тебе! Я такая же собственница, как и ты, и имею право жить на своей площади!
Ирина без резкости, но очень твёрдо высвободила руку из её пальцев. Потом кивком указала на белый конверт, лежавший на обувнице.
— Разумеется, имеешь, — ровно ответила она. — Можешь заселяться хоть сейчас. Вон ключ от маленькой комнаты. Раскладывай тахту и живи. Но одна. Без мужа, без сына и без Валерии, потому что на их проживание моего согласия нет. А рядом лежит официальное уведомление от нотариуса. Я предлагаю тебе выкупить мою долю за один миллион триста двадцать тысяч гривен. У тебя есть ровно тридцать дней, чтобы найти деньги и оформить сделку. Если через месяц суммы не будет, я выставлю свою часть на продажу. Комнату в центре города желающих купить найдётся достаточно.
Наталья схватила конверт дрожащими руками, разорвала плотную бумагу и жадно впилась взглядом в бланк с печатью.
— Один миллион триста двадцать тысяч?.. — голос у неё вдруг сел, а вся прежняя напористость исчезла за одно мгновение. — Где я возьму такие деньги? У нас за машину кредит ещё не закрыт! Ты специально всё это устроила, чтобы нас разорить!
— И это ещё не всё, сестра, — добавила Ирина, сделав шаг назад, ближе к двери своей комнаты. — Сегодня я подала заявление на разделение лицевых счетов. С первого числа следующего месяца квитанции за твою половину коммунальных платежей — отопление, обслуживание дома и всё остальное — будут приходить на твоё имя по месту твоей постоянной регистрации. Если платить не будешь, управляющая компания обратится в суд, и тогда взыскание пойдёт уже официально, вплоть до блокировки банковских карт. Двадцать лет я оплачивала всё за двоих. Хватит.
— Мам, поехали отсюда, — зло бросил Андрей и пнул рулон линолеума к двери. — Ты же уверяла, что тётка бесхарактерная. Что поревёт, повозмущается и уступит, как всегда. Мне эта маленькая комнатушка зачем? Я жену в коммуналку приведу, чтобы она с тёткой одну раковину делила? Собирай сумки, уходим!
— Ира, остановись, — уже почти шёпотом сказала Наталья.
Но в её глазах больше не было прежнего нахальства. Там плескался настоящий страх — липкий, животный, перед бумагами, законами, судами и последствиями, которые нельзя перекричать семейными упрёками.
— Мать узнает — проклянёт тебя, — выдавила она. — Запомни: семьи у тебя больше нет. Ни сестры, ни племянника.
— Семья не отнимает у близких последнее под видом заботы, — спокойно ответила Ирина и взялась за ручку входной двери. — Забирайте вещи. И линолеум тоже унесите, он мешает проходу.
Уходили они громко. Коробки волокли по ступеням, пакеты цеплялись за перила, на лестничной клетке раздавались злые голоса. Андрей срывался на мать, обвиняя её в сорванном переезде и потерянной предоплате, Наталья захлёбывалась бессильной яростью и обещала обзвонить всю родню, чтобы каждый узнал, какая у неё бессердечная сестра.
Когда за ними наконец хлопнула подъездная дверь, Ирина повернула замок на два оборота. Потом подошла к окну и открыла форточку. В комнату хлынул прохладный влажный воздух — с запахом мокрой листвы, осени и долгожданной свободы.
Вечером телефон звонил три раза подряд. Первой позвонила мать. Она плакала, сбивалась, упрекала Ирину в жестокости и повторяла, что Андрей теперь ругается с Валерией, а у девочки из-за переживаний поднялось давление.
Ирина слушала молча. Не перебивала, не оправдывалась, не спорила. И только когда мать выдохлась и замолчала, тихо сказала:
— Мам, я приеду в субботу. Привезу тебе любимые пряники и лекарства для суставов. Но о квартире мы больше говорить не будем. Никогда.
На другом конце линии надолго повисла тишина. Потом мать тяжело вздохнула и молча положила трубку.
Ирина поставила чайник, заварила чай с чабрецом, отрезала небольшой кусок пирога и устроилась в кресле возле торшера. В квартире было тепло. Тихо. Спокойно. И впервые за много лет — безопасно.
Теперь никто не мог войти сюда с видом хозяина, потребовать ключи, указать ей на дверь и приказать пожертвовать собственной жизнью ради чужого удобства.