После этого суд уже не стал воспринимать мои доводы всерьёз. Квартира была признана не моей единоличной собственностью, а совместным имуществом, причём доля Марии оказалась весьма существенной. Более того, её увеличили, принимая во внимание интересы нашего маленького сына Матвея.
Оставаться под одной крышей после всего произошедшего было невозможно даже теоретически. Ни один из нас не смог бы жить в этих комнатах, делая вид, что между нами просто бытовая ссора. В итоге суд постановил продать квартиру принудительно, чтобы затем разделить деньги согласно установленным долям. Из-за срочности жильё пришлось выставить дешевле, чем оно реально стоило на рынке.
Когда с моей части вычли всё, что я раньше присвоил из декретных выплат Марии, когда с меня взыскали её судебные расходы и оплату услуг дорогого адвоката, от тех самых «добрачных миллионов», которыми так любила хвастаться мама, почти ничего не осталось. Жалкие остатки ушли на расчёты с моими собственными юристами и на погашение штрафов, которые к тому моменту уже успели накопиться.
На работе со мной тоже обошлись без сантиментов. Меня уволили так громко и показательно, что в аналитику и крупные инвестиционные компании нашего города дорога для меня закрылась окончательно. Профессиональная среда, как выяснилось, куда теснее, чем мне казалось. История о том, как «подающий надежды ведущий аналитик обокрал жену с грудным ребёнком, пока та находилась в роддоме», разлетелась по отделам кадров за несколько недель. Никому не хотелось связываться с человеком, вокруг которого маячили и моральная грязь, и возможные уголовные последствия.
В конце концов я устроился водителем-курьером в службу срочной доставки. Езжу на своей старой машине, которая давно просится на нормальный ремонт. Теперь мои утра начинаются не с крепкого кофе в модном офисе и не с изучения биржевых графиков на большом мониторе. Вместо этого — склад, коробки, накладные, вечная спешка и пробки, в которых я часами жгу бензин. Почти половина моей небольшой зарплаты уходит на официальные алименты: суд назначил их в максимальном размере.
Но самая злая, почти издевательская насмешка судьбы досталась моей матери, Ольге Викторовне.
Свою уютную однокомнатную квартиру в тихом пригороде она по глупости сдала жильцам сразу на два года вперёд. Договор был официальный, всё оформлено как положено. Её соблазнила большая предоплата: квартиранты внесли деньги за весь срок сразу. Мама, конечно, не удержалась. Она успела потратить всю сумму на себя, на свои привычные прихоти и на те самые злополучные импланты ещё до того, как полезла командовать моей семейной жизнью.
Разорвать договор в одностороннем порядке без огромной неустойки было невозможно. Юридически она сама загнала себя в ловушку. Вернуться в свою квартиру она не могла, снять что-то другое — тоже. Денег не осталось. Идти в городе ей было просто некуда.
Мать Марии, моя бывшая тёща, когда узнала от дочери все подробности, позвонила Ольге Викторовне и устроила ей такой разнос, что у мамы потом несколько дней держалось опасно высокое давление. О какой-либо помощи с той стороны, разумеется, не могло быть и речи. После всего случившегося нас там даже слышать не хотели.
В итоге мама уехала в глухую полузаброшенную деревню, в старый деревянный дом своей покойной сестры. Дом этот пустовал почти десять лет. Фундамент просел, крыша местами протекает, туалет во дворе, вода — как повезёт, а старая печь требует постоянных дров. И самым тяжёлым для меня стало то, что поехать туда пришлось вместе с ней. На те гроши, которые остаются у меня после алиментов, топлива и мелких расходов, я не могу позволить себе даже самую дешёвую комнату в городе.
Теперь мы живём вдвоём в этой глуши.
Две тесные комнатушки пахнут сыростью, пылью и залежавшимися вещами. Каждое утро повторяется одно и то же, будто день за днём кто-то прокручивает испорченную плёнку. Мама садится у мутного немытого окна, закутывается в старую шаль и начинает пилить меня с рассвета до позднего вечера. Голос у неё монотонный, злой, усталый, но силы на упрёки почему-то находятся всегда.
— Это ты во всём виноват, Игорь! — шипит она. — Тряпка, трус, бездарь! Собственную бабу удержать не сумел, позволил ей таскать тебя по судам и оставить ни с чем! Весь в покойного отца — такой же слабак! Всю старость мне загубил. Из-за тебя я в этой дыре гнию и последнее здоровье теряю!
Я уже не спорю. Просто молча надеваю куртку, выхожу во двор и берусь за топор. Или сажусь за руль, чтобы ехать на очередной дешёвый заказ. Руки, которые раньше привыкли к дорогой клавиатуре ноутбука, теперь покрыты трещинами, мозолями и царапинами. Холод въедается в кожу, спина ноет, а в голове стоит пустота.
Иногда я поднимаю взгляд на низкое серое деревенское небо и понимаю: в одном мама всё-таки права. Дураком я действительно оказался редкостным. Только не потому, что не сумел «держать жену в узде». А потому, что своими руками обменял любящую женщину, нормальный дом и сына на мамины ядовитые амбиции, её вечные страхи и больное желание всё контролировать.
По вечерам, когда Ольга Викторовна наконец засыпает под бормотание старого телевизора, я беру телефон и захожу на страницу Марии в соцсетях. Она меня не заблокировала. Просто удалила из друзей и оставила профиль открытым, будто ей уже нечего от меня прятать.
На деньги, полученные после продажи квартиры, и при поддержке Артёма она смогла купить небольшую, но очень светлую студию в новом современном районе города. На фотографиях там много солнца, зелени, чистых стен и воздуха. Не роскошь, нет. Но это её пространство. Её дом. Место, где никто не отбирает ключи, не роется в вещах и не объясняет, как ей жить.
На последних снимках Матвейка делает первые уверенные шаги по новому ламинату. Он смешно тянет ручки к камере, улыбается во весь рот и выглядит крепким, счастливым мальчишкой. Я долго смотрю на эти фотографии, пока экран не начинает расплываться перед глазами.
На одном из общих снимков с профессиональной конференции я увидел Артёма. Он улыбался и держал Матвея на плечах. Судя по всему, они с Марией до сих пор общаются. Он помогает ей с делами, поддерживает, присутствует рядом там, где когда-то должен был быть я.
Мария выстояла. Она сумела защитить себя, своего ребёнка и заново собрать жизнь — уже без меня, без моих предательств и без маминых приказов. Теперь она совсем не похожа на ту тихую девочку из общежития, которую когда-то можно было испугать старым чемоданом и чужим напором. Она стала женщиной, которая сама держит в руках ключи от собственного счастья.
А я остался у разбитого корыта. В разваливающемся деревенском доме, рядом с деспотичной матерью, среди сырости, упрёков и чужой злобы. И хуже всего то, что я прекрасно понимаю: никто не разрушал мою жизнь вместо меня. Я сделал это сам. Собственными руками.
И новые замки мне в этой жизни уже никогда не понадобятся.