Она резко повернула голову к брату, будто ждала, что Андрей сейчас одёрнет жену и встанет на её сторону. Но тот только растерянно хлопал глазами: то смотрел на запертую веранду, то на Марину, в лице которой не осталось ни тени сомнения.
— Больше я сюда ни ногой! — сорвалась на визг Ольга. — Давись сама своими кабачками и огурцами! Игорь, садись в машину!
Она дёрнулась к выходу, на ходу едва не зацепившись босоножкой за криво уложенную плитку садовой дорожки. Игорь лишь пожал плечами и поплёлся следом, даже не удосужившись забрать пустые пакеты: бросил их прямо на траву.
Через минуту серебристый кроссовер сердито зарычал мотором, выкатился за калитку, круто развернулся на просёлке, поднял за собой серую пыль и исчез за ближайшим поворотом.
Во дворе стало так тихо, что слышно было, как где-то у соседей скрипнула калитка. Андрей стоял с поникшими плечами. Потом наклонился, поднял с земли оставленный ключ и принялся машинально перекладывать его из ладони в ладонь.
— Ну зачем было доводить до такого? — наконец выдавил он. — Теперь родня врагами станет. Мама начнёт звонить, рыдать, что мы Ольгу выгнали. И как потом всем за одним столом сидеть? На праздниках в глаза друг другу смотреть?
Марина молча подошла к шлангу, открыла воду и подставила под струю испачканные землёй руки. Холодная вода обжигала кожу, но это ощущение даже нравилось: будто вместе с грязью смывалось раздражение.
— Андрей, — сказала она спокойно, не оборачиваясь, — если семейный мир держится только на том, что я бесплатно работаю на твою сестру, то мне такой мир не нужен. А на праздниках ты будешь смотреть ей в глаза прямо. Без суеты и без чувства вины.
Она закрыла кран, стряхнула с пальцев капли и добавила:
— Я пойду теплицу на ночь запру. А если тебе перед Ольгой настолько неловко, можешь собрать сумку и поехать к ней. Заодно поможешь купить лук на рынке, раз уж без моего урожая ей теперь никак.
Андрей не нашёлся, что ответить. Немного постоял, переступая с ноги на ногу, тяжело вздохнул и молча направился к насосу — заканчивать ремонт. Этот голос жены он знал слишком хорошо. Сейчас спорить было не просто бессмысленно, а ещё и крайне неразумно.
Поздно вечером они сидели на летней кухне и пили чай. Дневная жара ушла, в воздухе тянуло дымком от соседских бань, влажной землёй и свежей зеленью. На столе лежал яблочный пирог. Андрей ел молча, время от времени украдкой поглядывая на Марину.
Она допила чай, поставила чашку, поднялась и подошла к старому комоду, где хранились отвёртки, верёвки, гвозди и прочая дачная мелочь. Выдвинула ящик, достала плотный кусок картона и чёрный маркер.
— Ты что там задумала? — не выдержал Андрей.
Марина не стала объяснять. Несколько минут она что-то аккуратно выводила крупными буквами, потом взяла моток проволоки и вышла во двор. Сумерки уже сгущались, но она уверенно направилась к калитке и прикрутила картонку изнутри — прямо над щеколдой, на таком месте, где любой входящий непременно упрётся в неё взглядом.
Андрей подошёл ближе, прищурился, пытаясь разобрать надпись в полумраке. На картоне ровными, чёткими буквами было написано:
«Прогулки по грядкам — только с разрешения хозяйки. За самовольный сбор урожая — запрет на вход до следующего лета».
— Марин, ну это уже какой-то детский сад, — осторожно пробормотал он. — Смеяться будут. Или снимут.
— Пусть смеются, — Марина потянула проволоку, проверяя, крепко ли держится табличка, и повернулась к мужу. — Это не шутка, Андрей. Это правило. Для всех. И для тебя тоже, если снова решишь изображать щедрого добряка за мой счёт. Я больше никому не позволю делать вид, будто мой труд ничего не стоит.
Она легко похлопала по карману фартука. Там глухо звякнул ключ от веранды. Потом Марина развернулась и пошла к дому, оставив Андрея стоять у калитки перед новой табличкой.
И впервые за много лет дачного сезона у неё совсем не ломило спину. А внутри было удивительно спокойно и легко.