На пороге показался Денис. Он вошёл не с пустыми руками: обеими ладонями держал две тяжёлые чугунные сковороды, от которых поднимался горячий пар. Картошка ещё шипела, будто только что её сняли с плиты: подрумяненная, с хрустящими краями, вперемешку с мягким прозрачным луком, отливающим тёплым янтарём.
За ним официант осторожно подкатывал сервировочную тележку. На ней высилась целая гора котлет, рядом стояла миска с солёными огурцами, а на деревянной доске лежали толстые ломти чёрного хлеба — неровные, щедрые, совсем не ресторанные, зато по-настоящему домашние.
— Сразу предупреждаю, — сказал Денис, ставя сковороды на стол, — в меню такого нет. Это вам от седьмого «Б».
— Вот! — дядя Виктор довольно хлопнул себя по коленям и потёр ладони. — А я всё ждал, когда начнётся настоящая высокая кухня!
Несколько человек рассмеялись. Даже напряжение, которое ещё недавно висело над столом плотной тяжёлой скатертью, стало понемногу расходиться.
За соседним столиком пара сначала смотрела с недовольством: женщина поджала губы, мужчина в бабочке сделал вид, что его это вовсе не касается. Но запах жареной картошки оказался сильнее приличий. Через пару минут мужчина подозвал официанта, наклонился к нему и что-то тихо сказал, кивнув в сторону чугунной сковороды. Вера заметила это первой и не выдержала — фыркнула прямо в салфетку.
Ужин растянулся надолго. Ели шумно, с аппетитом, передавали друг другу тарелки, спорили, кому досталась самая румяная корочка, смеялись уже не натянуто, а по-настоящему. Галина Павловна попросила добавки, а потом, оглядевшись, завернула две котлеты в салфетку.
— Это не мне, — строго сказала она, будто её кто-то обвинял. — Коту. Он у меня привередливый, магазинное не уважает.
Матвей уснул прямо на стуле, прижав к себе кулачок с недоеденным огурцом. Голова его сползала то на плечо, то на спинку стула, но огурец он не выпускал, словно это была важнейшая добыча вечера.
Кто-то негромко начал «Червону руту». Сначала вполголоса, почти стесняясь. Потом подхватили ещё двое, потом дядя Виктор, сбившись на втором куплете, всё равно продолжил с таким видом, будто именно так и надо. Официант в белых перчатках, собирая тарелки, тоже едва заметно шевелил губами.
Андрей почти всё это время молчал. Он сидел рядом с Ириной Сергеевной, будто боялся отодвинуться, и время от времени подкладывал ей картошку — то самые золотистые ломтики, то кусочек котлеты. Один раз достал телефон, посмотрел на экран, набрал номер. Долго слушал гудки. Потом молча погасил дисплей и убрал аппарат в карман.
Чуть позже он наклонился к матери и тихо сказал:
— Мам, за крышу я тебе деньги верну. Не до праздников, не обещаю. Но к весне точно. И сам приеду, всё перекрою.
Ирина Сергеевна посмотрела на него с усталой насмешкой:
— Ты? Ты же гвоздь ровно забить не можешь, всё у тебя набок выходит.
— Ничего. Дядя Виктор научит.
— Научу, куда денусь, — отозвался тот с полным ртом и поднял вилку, как указку. — Летом приезжай. Начнём с сарая, а там, глядишь, и до крыши дорастёшь.
Домой Ирина Сергеевна добралась уже далеко за полночь. В подъезде было тихо, только лифт скрипнул где-то внизу и снова замер. Туфли она сняла ещё в кабине: ноги гудели так, будто весь вечер она не сидела за столом, а шла пешком через весь город. По лестничной площадке она ступала босиком, в тонких капроновых чулках, держа обувь за ремешки. Люрекс на платье неприятно царапал кожу у запястий, но сил раздражаться уже не осталось.
У самой её двери, на нижней ступеньке, сидела Наталья.
Ирина Сергеевна остановилась.
Наталья была без серёг, без яркой помады, с лицом, на котором усталость проступала сильнее косметики. Тушь растеклась под глазами тёмными дорожками, и она даже не попыталась их стереть. Увидев свекровь, Наталья поднялась — не сразу, словно ноги плохо слушались.
— Я… — начала она и осеклась. Потом всё-таки выговорила: — Андрей трубку не берёт.
— Берёт, — спокойно ответила Ирина Сергеевна. — Просто не с первого раза.
Они несколько секунд молчали в полутёмном подъезде. Потом Ирина Сергеевна достала ключи, открыла дверь и щёлкнула выключателем. В прихожей, как всегда, пахло укропом, старым деревом и мастикой для пола.
— Есть хочешь? — спросила она, не глядя на Наталью слишком пристально.
Та уже открыла рот, чтобы отказаться. Ирина Сергеевна это заметила: как напряглись губы, как привычно поднялась защита. Но вместо «нет» Наталья вдруг еле заметно кивнула.
На кухне Ирина Сергеевна включила чайник, достала из холодильника эмалированную кастрюлю с отколотой ручкой и поставила её на стол. Под крышкой дрожал холодец. Она сварила его позавчера ночью — сама не понимая зачем, просто на всякий случай, как варят в доме еду не для праздника, а для того момента, когда кому-то станет невыносимо пусто.
Нож вошёл в плотную прозрачную толщу. Ирина Сергеевна вырезала аккуратный квадрат, переложила его на тарелку с голубой каёмкой, рядом положила ложку острой горчицы и подвинула к Наталье.
Та долго смотрела на еду, будто перед ней лежал не холодец, а какой-то ответ, который она не решалась прочитать. Потом взяла вилку. Ела медленно, без слов, до последнего кусочка.
Когда тарелка опустела, Наталья подняла глаза.
— Ирина Сергеевна… А как вы его готовите?
— Всю ночь, Наталья, — сказала свекровь. — Такое впопыхах не получается.
Она отрезала ещё один кусок, положила на тарелку и снова придвинула к ней.
— Завтра приходи. Покажу.