Но что будет потом — завтра, через неделю, через месяц? Разломать всё одним словом было легко. А вот собрать потом семью обратно — кто сумеет?
Ирина Сергеевна вдруг вспомнила свою свекровь, Марию Ильиничну. Начало восьмидесятых, свадьба в заводской столовой, белые скатерти, стеклянные графины с компотом, мясо — по талонам, каждый кусок на вес золота. Мария Ильинична тогда положила гостям последний ломоть буженины, а себе оставила только хлеб, посыпала солью и сидела, улыбалась так спокойно, будто это была самая щедрая на свете тарелка.
А когда молодая, ещё совсем несмышлёная Иринка шепнула ей: мол, зачем же вы так, сами ведь ничего не поели, свекровь ответила просто, без назидания:
голодного накормить, дочка, не позор. Позор — когда сытый над голодным смеётся.
Ирина Сергеевна медленно раскрыла кожаную папку. Бумага внутри негромко хрустнула. Она взяла ручку, повертела её в пальцах и, не поднимая головы, негромко позвала:
— Денис.
Повар появился почти сразу, будто всё это время стоял за колонной и ждал, когда его окликнут. По его лицу было ясно: слышал он не только своё имя.
— Я здесь, Ирина Сергеевна.
Она не стала смотреть ни на Наталью, ни на сына. Говорила ровно, спокойно, так, как говорят люди, уже принявшие решение.
— Эти ваши агентские. Пятнадцать процентов. Их можно убрать из счёта? Я ведь пришла к вам сама. Меня сюда никто не приводил, посредников не было.
Денис коротко перевёл взгляд на Наталью. Та уставилась в скатерть так, будто на ней вдруг появилось что-то необыкновенно важное.
— Можно, — сказал он после паузы. — С владельцем я сам решу. Думаю, вопросов не будет.
— Хорошо. И ещё. Те две подачи, которые ещё не вынесли, отмените.
Он уже хотел кивнуть, но Ирина Сергеевна продолжила:
— А вместо них… скажи, картошку жарить ты ещё не разучился?
На лице Дениса неожиданно расплылась широкая, почти мальчишеская улыбка. Даже тонкий шрам над бровью собрался в смешную складку.
— С луком? На сале?
— С луком, — кивнула она. — На всех двенадцать человек. И котлет, если найдутся. Самых обычных.
— Для вас, Ирина Сергеевна, — найдутся, — ответил он так уверенно, словно на кухне уже давно стояла целая гора котлет и только ждала этого часа.
Она поставила подпись, закрыла папку и подвинула её официанту. Потом наконец повернулась к невестке. Голос у неё оставался тихим, но в этом спокойствии было больше силы, чем в любом крике.
— Твой долг, Наталья, я закрывать не буду. Ни сейчас, ни позже. Это ваши с Андреем дела, вам и решать. Но публикацию удали. Не ради меня. Ради Виктора.
Наталья подняла глаза. В них смешалось сразу всё: обида, злость, испуг и что-то совсем новое, почти растерянное. За пять лет Ирина Сергеевна ни разу не видела у неё такого взгляда. Не дерзкого, не победного, не насмешливого — человеческого.
Молчание растянулось так, что стало слышно, как где-то в глубине зала звякнула посуда. На экране телефона под фотографией уже горели двести семьдесят лайков. Маленькие сердечки и пальцы вверх продолжали жить своей пустой жизнью, будто за столом ничего не произошло.
Наталья дрожащей рукой нажала на экран. Несколько секунд держала палец на публикации. Потом всплыло окошко с вопросом: «Удалить публикацию?» Она сглотнула.
— Да, — прошептала она и нажала.
Запись исчезла.
Наталья резко поднялась, сорвала сумочку со спинки стула и направилась к выходу. Каблуки звонко застучали по мрамору — слишком громко, слишком торопливо. Она не обернулась ни у колонны, ни у дверей, будто боялась, что одного взгляда назад ей хватит, чтобы расплакаться или передумать.
Андрей привстал. Посмотрел ей вслед. Потом — на мать. В его лице мелькнуло сразу несколько решений, но ни одно не стало поступком.
Он медленно опустился обратно на стул.
И в ту же минуту со стороны кухни дверь распахнули плечом изнутри.