А если человек ещё и нарушает порядок проживания, оснований становится достаточно. Но до судебных заседаний мы это доводить не станем. Вы съедете сегодня. Добровольно.
Артём коротко, нервно хохотнул и растерянно посмотрел на притихшую компанию, будто ждал поддержки.
— Мам, ты сейчас серьёзно? Какое ещё выселение? Куда мы среди ночи пойдём? Мы с женой здесь жить будем, у тебя! Ты забыла, что я твой сын? Ладно, не предупредили насчёт гостей, виноваты. Завтра всё отмоем, ковёр сдадим в чистку, кресло приведём в порядок…
— Нет, Артём, — ровно ответила Татьяна Сергеевна. — Это вы ничего не поняли.
Она развернулась и вышла в прихожую. Открыла шкаф, пошарила на верхней полке и вытащила большой рулон чёрных мусорных пакетов — тех самых, в которые осенью на даче собирала опавшую листву. Вернувшись в комнату, она резким движением сорвала упаковку и бросила рулон прямо к ногам сына.
— У вас пять минут. Ровно через пять минут я звоню в полицию и сообщаю, что в моей квартире находятся посторонние люди. Заодно напишу заявление о порче имущества, — она указала взглядом на кресло, испорченное вином. — А тебя и Валерию я попрошу покинуть жильё в присутствии правоохранителей. У неё здесь даже регистрации нет. Юридически она в этой квартире никто. И находиться тут после двадцати трёх ноль-ноль без моего разрешения не имеет права. Время пошло.
Гости, как выяснилось, соображали быстрее хозяев вечеринки. Первым поднялся парень с татуировкой на шее.
— Артём, мы, наверное, поедем. Спасибо за вечер, — пробормотал он, уже на ходу подхватывая куртку.
Остальные тут же засуетились. Кто-то искал телефон, кто-то обувался, кто-то молча хватал сумку. Никому не хотелось становиться участником чужого семейного скандала, тем более с полицией. Спустя пару минут входная дверь хлопнула в последний раз, и в квартире стало непривычно тихо. Остались только трое.
Валерия побелела так, словно из неё разом выкачали всю кровь. Губы у неё подрагивали.
— Вы… вы просто ненормальная, — выдавила она. — Из-за какого-то кресла ломаете жизнь собственному сыну! Вы жадная, злая, эгоистичная женщина! Артём, ну скажи ей хоть что-нибудь!
Но Артём ничего не сказал. Он стоял напротив матери и впервые за много лет видел не удобную женщину, которая всё стерпит, всё простит и всё уберёт за ними. Перед ним была взрослая, твёрдая, уставшая, но сильная хозяйка своего дома. И она больше не собиралась позволять никому вытирать об себя ноги.
— Собирайте вещи, — повторила Татьяна Сергеевна и опустилась на стул в коридоре, чтобы видеть, как они выполняют её требование.
Следующие два часа тянулись тяжело и глухо. Валерия всхлипывала, нарочно громко хлопала дверцами шкафа, швыряла платья в чемодан, сыпала в косметичку баночки и тюбики так, будто каждый удар должен был ранить Татьяну Сергеевну. Артём мрачно отключал провода, складывал ноутбук, колонки, зарядки, какие-то коробки с техникой.
Несколько раз он пытался начать разговор. Сначала просил оставить их хотя бы до утра. Потом обещал в понедельник найти съёмную квартиру. Потом говорил, что всё это можно решить спокойно, «по-семейному». Но Татьяна Сергеевна смотрела будто сквозь него. Ни упрёков, ни крика, ни слёз — только усталое, окончательное молчание.
К полуночи в прихожей уже стояли чемоданы, дорожные сумки и пакеты. Артём достал телефон и вызвал такси.
На пороге он вдруг обернулся. В глазах у него блестела обида, смешанная со злостью.
— Ты хоть понимаешь, что после этого мы больше не будем общаться? — тихо, но ядовито произнёс он. — Ты выгнала родного сына. На улицу. У меня теперь нет матери.
— Не на улицу, Артём, — спокойно ответила Татьяна Сергеевна. — На такси вы поедете в гостиницу. Деньги у вас найдутся, раз хватало на суши, дорогой алкоголь и посиделки. А матери у тебя, сынок, похоже, давно уже не было. Была домработница, бесплатная гостиница и банкомат в одном лице. Но теперь всё. Эта дверь для такой жизни закрыта. Ключи положи на тумбу.
Артём стиснул зубы. Потом со злостью бросил связку ключей на деревянную поверхность пуфика так, что металл резко звякнул, и шагнул на лестничную площадку. Валерия, не проронив ни слова, вылетела вслед за ним.
Дверь закрылась. Замок щёлкнул.
Татьяна Сергеевна ещё несколько секунд стояла неподвижно, прислонившись лбом к холодному металлу. Потом медленно выдохнула. Сердце билось где-то в горле, пальцы дрожали от пережитого напряжения, ноги были ватными. Но внутри вдруг стало удивительно свободно — словно с её плеч наконец сняли огромную бетонную плиту, под которой она жила все эти месяцы.
Она прошла на кухню и распахнула окно настежь. Ночной воздух ворвался в квартиру, свежий и прохладный, быстро вытесняя приторный запах чужих духов, еды и электронных сигарет. Татьяна Сергеевна включила чайник. Потом достала из шкафчика любимую чашку — вторую из маминого сервиза, ту самую, которую они, к счастью, не успели испортить.
Утром она первым делом позвонила мастеру. Молодой парень с ящиком инструментов приехал быстро и за полчаса заменил личинку во входном замке. Татьяна Сергеевна расплатилась, закрыла дверь на два оборота, проверила, крепко ли держит механизм, и впервые за долгое время улыбнулась спокойно.
Впереди были выходные. Тихие, чистые, её собственные выходные. Она вымоет полы средством с запахом лаванды, займётся ковром, сварит себе кастрюлю свежего борща и вечером включит любимый сериал. Одна. В своей квартире, купленной честным трудом и выплаченной годами усилий.
И больше никто — никогда — не посмеет указывать ей, куда ставить её любимые фиалки.