Он промолчал. Только потянулся за очередной банкой пива и прибавил звук телевизора ещё на пару делений.
Я ушла в ванную, щёлкнула замком, опустилась на закрытую крышку унитаза и так просидела, наверное, минут десять. Слёз не было. Даже сил на них не осталось. Я просто сидела и думала, что в поезде у меня всё под контролем: расписание, скорость, маршрут, торможение, каждая кнопка и каждый сигнал. А дома — сплошной бардак, в котором я почему-то всё время оказывалась виноватой. И с этим хаосом я уже не справлялась.
Спустя неделю Роман снова поднял тему регистрации. За месяц это был уже третий заход. До этого он осторожно подводил разговор, намекал, крутил издалека, а теперь решил сказать прямо.
Мы ужинали на кухне. Я приготовила борщ — нормальный, наваристый, не из серии «что-то не так», а как меня мама учила: свёкла, капуста, фасоль, мясо, всё по-человечески. Роман ел с аппетитом, вроде бы даже был доволен. Но минут через пять отложил ложку и начал:
— Алин, ну тебе что, жалко? Зарегистрируй меня у себя, и вопрос закрыт. Мне это по работе нужно.
Я медленно опустила ложку в тарелку.
— Роман, для какой работы? Ты моешь полы. Там регистрация в моей квартире тебе вообще ни к чему.
— Мне для банка надо, — буркнул он. — Кредит оформить.
— Какой ещё кредит?
— Потом объясню. Сначала зарегистрируй.
— Роман, я уже третий раз тебе повторяю. Это моя квартира. Я её сама покупала, сама тянула ипотеку шесть лет и сама закрыла раньше срока. Ты в это не вложил ни одной гривны. Не платил, не помогал, не участвовал. С какой стати я должна тебя здесь регистрировать?
— Ну я же тут живу, — он нахмурился. — Или я, по-твоему, с улицы?
— Ты здесь живёшь только потому, что я тебя впустила. Но это не делает тебя владельцем.
Он откинулся на спинку стула и демонстративно скрестил руки на груди.
— Вот именно. Вот поэтому я и говорю: ты меня не ценишь. Я ради тебя переехал, деревню бросил, к тебе приехал. А ты… Учти, жадная баба и нахлебница мне тоже не нужна.
Я даже усмехнулась от такой наглости.
— Роман, ты переехал не ради меня. Тебе просто надоело жить у матери в селе и вставать с утра к хозяйству. Не надо сейчас изображать жертву великой любви.
На кухне повисла тишина. Он ковырял ложкой борщ, будто искал там подходящий ответ. Потом всё-таки пробормотал:
— Всё равно регистрация нужна. Мама говорит, без неё никуда. Ни кредит не дадут, ни к врачу нормально не запишешься.
— Ты прикреплён к поликлинике по прежнему адресу. Если понадобится, тебя примут. А кредит тебе вообще не нужен.
— Нужен.
— Для чего?
— Скоро узнаешь. Ты просто зарегистрируй — и всё.
Я поднялась, собрала тарелки и отнесла их к мойке. Спиной чувствовала его взгляд — тяжёлый, липкий, с обидой. Такой, будто я была ему чем-то обязана и почему-то упрямо не хотела этого признавать.
И тут я вспомнила, как покупала эту квартиру. Как сидела в банке напротив аккуратной менеджерши, а она ровным голосом говорила: «Алина Сергеевна, заявку вам одобрили, но ставка будет шестнадцать процентов». Как я ставила подписи на каждом листе и думала: «Ну всё, ближайшие семь лет никаких отпусков». Как каждый месяц вносила платёж — по пятнадцать тысяч гривен, без просрочек, без перекредитований, без просьб к кому-либо. Отработала смену, пришла, заплатила, снова ушла в смену.
А Роман в то время жил у матери в селе под Черниговом. Дом старый, печь, двор, баня по-чёрному, вечные разговоры о том, что он «ищет себя». То устраивался на пилораму, то в магазин, то снова сидел без работы. Мы познакомились летом на даче у подруги Валерии, на шашлыках. Он тогда показался мне лёгким, весёлым, разговорчивым. Всё рассказывал про мотоциклы, смеялся, шутил. Симпатичный был: карие глаза, ровный нос, широкая улыбка, джинсы сидели как надо. Вот на эту улыбку я и купилась.
Через два месяца он приехал ко мне «на выходные». Только эти выходные почему-то растянулись на полгода.
Через три дня после разговора о регистрации Роман вернулся с работы, разулся в коридоре и прямо с порога объявил:
— Я понял, чего хочу.
Я сидела на кухне с чаем.
— И чего же?
— Мотоцикл.
Я поставила кружку на стол.
— Какой ещё мотоцикл?
— Triumph Street Triple. Семьсот шестьдесят пять. RS.
Он произнёс это с таким восторгом, будто называл не модель байка, а космический корабль. Глаза загорелись, голос стал почти торжественным.
— Роман, сколько он стоит?
— Новый — где-то четыреста восемьдесят тысяч гривен. Но можно поискать варианты…
— Четыреста восемьдесят тысяч? Ты вообще себя слышишь?
— Алина, ты сначала дослушай. Это не просто мотоцикл. Это Triumph. Английская классика. До сотни разгоняется за три секунды. Я на нём и на работу буду ездить, и к матери в село за картошкой. Автобусом туда мучение, сама знаешь.
— Роман, у тебя зарплата двадцать тысяч гривен. Откуда ты возьмёшь почти полмиллиона?
Он помолчал, потом сел напротив, положил ладони на стол и посмотрел мне прямо в лицо.
— Ты оформи кредит на себя. Тебе дадут. Ты же в метро работаешь, официально, стаж хороший, справка нормальная.
Я несколько секунд просто смотрела на него.
— Объясни мне, зачем мне брать кредит на мотоцикл, который мне не нужен?
— Так он мне нужен. Я на нём ездить буду. До работы полчаса вместо полутора, к матери — два часа вместо четырёх. Это же удобно.
— Роман, ты работаешь на поломоечной машине в торговом центре, который от дома в пятнадцати минутах на автобусе. Какой мотоцикл на работу?
— Ну… зимой на автобусе вообще неудобно.
— А на мотоцикле зимой, значит, удобно?
— Там резина нормальная, сцепление хорошее. Можно ездить. Я читал.
Я не понимала, смеяться мне или уже начинать кричать. Мотоцикл. Зимой. В Украине. По снегу и каше на дороге. Потому что он где-то «читал».
— Давай посчитаем, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Кредит на четыреста восемьдесят тысяч гривен. Под огромный процент. На пять лет. Платёж выйдет примерно четырнадцать тысяч в месяц. Пять лет, Роман. С переплатой это будет около восьмисот тысяч гривен. У меня зарплата пятьдесят шесть тысяч. Из неё коммуналка, продукты, проезд, одежда, лекарства, хоть какая-то подушка на непредвиденное. Четырнадцать тысяч каждый месяц — это четверть моего дохода. И так пять лет.
— Ну и что? Зато мотоцикл будет. Ты же моя жена.
— Я не жена. Мы даже не расписаны.
— Гражданская жена. Всё равно считается.
— Нет, Роман, не считается. Семья — это когда двое вместе живут и вместе что-то строят. А когда один платит за всё, а второй лежит на диване и придумывает себе игрушки за чужой счёт, это не семья. Это иждивение.
Он резко покраснел.
— Ты сейчас меня иждивенцем назвала?
— Я назвала вещи своими именами. Ты ешь купленные мной продукты, живёшь в моей квартире, спишь на моём диване, смотришь мой телевизор и хочешь, чтобы я ещё оформила на себя кредит ради мотоцикла, на котором будешь кататься ты. Это не муж, Роман. Это…
— Всё, хватит, — перебил он. — Понял. Не хочешь — не надо. Сам возьму.
— На что ты его возьмёшь? С зарплатой двадцать тысяч банк тебе такую сумму не одобрит.
— Одобрит. Вот сделаю регистрацию — ты же упёрлась — и одобрит.
И вот тогда у меня всё сложилось. Регистрация нужна была ему не для работы. Не для поликлиники. Не потому что «мама сказала». Ему нужна была бумажка с адресом в Киеве, чтобы прийти в банк и выглядеть солиднее: мол, прописан в столице, дайте кредит. А если банк всё равно отказал бы, он снова сел бы напротив меня с жалобным лицом и сказал: «Ну возьми ты, тебе же дадут».
Схема была примитивная до смешного.
— Роман, — произнесла я очень ровно. — Мотоцикла не будет. Регистрации не будет. Кредита тоже не будет. Точка.
Он резко поднялся из-за стола, ушёл в комнату и так хлопнул дверью, что в шкафчике звякнули стаканы. Через минуту оттуда уже орал телевизор. Футбол.
Это было в пятницу. В ту ночь у меня стояла смена — с одиннадцати вечера до семи утра. Домой я вернулась около семи, мечтая только об одном: лечь, поспать хотя бы до обеда, а вечером снова собираться на работу.
Я открыла дверь и замерла на пороге.
В квартире царил разгром. На кухне высилась гора грязной посуды. Пять пустых пивных банок стояли на столе ровной шеренгой, как солдаты на построении. Рядом валялась тарелка с засохшей кашей, к которой намертво прилипла ложка. На полу блестело липкое пятно — похоже, разлитый сок. Диван тоже оказался весь в каких-то пятнах.