Знаете, что ранит сильнее всего? Не сигнал будильника в три ночи, от которого сердце подпрыгивает к горлу. Не пассажир, который умудрился зажать рукав в дверях, пока ты отвечаешь за целый состав. И даже не тот мужчина в последнем вагоне, который разворачивает варёное яйцо, а запах потом тянется через весь поезд. Хуже всего — вернуться после ночной смены, когда ноги уже не держат, и услышать, что яичницу ты, оказывается, приготовила не по правилам.
Наверное, с этого всё и стоит рассказать.
Меня зовут Алина. Я машинист электропоезда в киевском метро, работаю на синей ветке. Уже семь лет вожу составы. Сначала сидела помощником рядом со старшим машинистом: училась, запоминала участки, ловила каждое замечание наставника. Он мог ткнуть локтем и сказать: «Здесь уклон, торможение начинай раньше, не прозевай». Потом я сдала квалификацию, получила допуск и свой поезд. Теперь именно я та, кто ведёт состав. Та, на ком ответственность за людей.
На руки у меня выходит пятьдесят шесть тысяч гривен. В Киеве это, если честно, не богатство и не красивая жизнь без ограничений. Этого хватает, чтобы одному человеку нормально держаться на плаву, оплачивать счета и не высчитывать последние монеты перед зарплатой. Но содержать на эти деньги ещё одного взрослого — совсем другая история.
А я именно это и делала.
Квартира принадлежала мне. Небольшая однушка на Троещине. Купила я её в две тысячи девятнадцатом, влезла в ипотеку под шестнадцать процентов. Шесть лет платила, а потом закрыла раньше срока: брала дополнительные смены, откладывала каждую лишнюю гривну, три года вообще никуда не ездила отдыхать. Ремонт тоже вытягивала сама. Обои мы клеили вместе с подругой Валерией, плитку в ванной положил дядя Вадим за ящик коньяка, а потолок я красила одна — стояла на стремянке два дня подряд, потом неделю ходила так, будто мне спину заменили на деревянную доску. Но зато это было моё. Моя квартира. Моё место. Мой дом, в котором я наконец могла выдохнуть.
А потом в моём доме появился Роман.
Роман — мой гражданский муж. В загс мы не ходили, штампа нет. Живёт у меня уже полгода. До этого он обитал у матери в селе и, как сам выражался, «пытался понять, куда ему двигаться». Когда направление наконец определилось, выяснилось, что ведёт оно прямиком на мой диван, к банке пива и телевизору.
Работает Роман оператором поломоечной машины в гипермаркете. Это такая здоровая техника, которая ездит по торговому залу и моет полы. Вот он на ней и катается. Получает около двадцати тысяч гривен. Но рассказывает о своей работе таким тоном, будто каждый день лично удерживает от взрыва атомную станцию. Устал, говорит. Намылся. Ноги гудят. День был адский.
Я не обесцениваю чужой труд. Правда. Любая работа забирает силы. Но я веду поезд под землёй, и за моей спиной триста пассажиров. Если ошибусь я — последствия будут страшными. Если ошибётся он — в торговом зале останется грязная полоса на плитке. Разница всё-таки есть, согласитесь.
То утро, с которого началась трещина, ничем особенным сначала не отличалось. Будильник зазвонил в четыре тридцать. Я стояла на кухне и быстро жарила себе яичницу из двух яиц, чтобы успеть хоть что-то съесть перед сменой.
Роман выполз из комнаты. В одних трусах и помятой футболке. Волосы торчали в разные стороны, лицо было сонное и недовольное. Он глянул на сковородку и заявил:
— Ты её с двух сторон жарь, а не с одной. У нас мать так делала — и нормально было. И плюнуть надо в яичницу, пока жаришь. Так вкуснее. В сёлах всегда так делали.
Я застыла с лопаткой в руке. Не потому, что мне нечего было сказать. Наоборот, вариантов ответа было слишком много. Просто в половине пятого утра мозг ещё не готов к дискуссиям о деревенской кулинарии и плевках в еду.
— Роман, — сказала я как можно спокойнее, — мне через сорок минут на смену. Какая разница, с одной стороны она или с двух?
— Есть разница. С одной невкусно. Делай нормально.
— Может, тогда сам себе пожаришь?
— Мне вечером на работу. Я должен выспаться. Ты же понимаешь, у меня смена тяжёлая.
Я посмотрела на него. Он уже уселся за стол, листал телефон и жевал чипсы из пакета, который я накануне принесла из магазина. Спорить не стала. Запихнула в себя яичницу, запила кофе и ушла.
В кабине, пока выводила состав из депо к первой станции, я думала совсем не о маршруте. Маршрут я знала наизусть: каждый поворот, каждый уклон, каждый сигнал. Думала я о той самой яичнице. О том, что суп у меня вечно «не такой», уборка «не до конца», стирка «не в том режиме». И так изо дня в день. Каждое утро. Как заевшая пластинка, которую никто не собирается выключать.
На станции «Теремки» я приняла состав, проверила двери, подала сигнал. Поехали.
Вечером я вернулась после дневной смены. В тот день у меня была двойная, одиннадцать часов на ногах и на нервах. Хотелось только одного — лечь и отключиться. Даже голода не чувствовала, просто мечтала добраться до кровати.
Открываю дверь — телевизор орёт так, будто стоит не в комнате, а на стадионе. Футбол. Какой-то матч, комментатор надрывается, Роман с дивана тоже выкрикивает: «Гол!» Сам он в трусах, ноги закинул на подушку. Рядом три пустые банки пива, четвёртая у него в руке. На столе валяется недоеденный пакет чипсов, крошки рассыпаны по всей поверхности, а пустая бутылка из-под кваса перекатывается у самого края.
— Роман, — попросила я, — сделай потише, пожалуйста.
— Алина, чемпионат идёт. Ты вообще понимаешь? Финал.
— У тебя каждый день финал. Вчера был финал, позавчера тоже. Завтра, уверена, опять будет финал.
— Сегодня важный. Подожди десять минут, скоро закончится.
Я прошла на кухню и остановилась. В раковине гора посуды — вся его. Тарелка с присохшей гречкой, вилка, стакан с мутным осадком на дне. На плите стояла сковородка: днём он, судя по запаху, жарил сосиски и, конечно, не помыл. На полу крошки. На холодильнике висел магнит, который Валерия когда-то привезла из Карпат: «Лучше гор могут быть только горы». Этим магнитом раньше был прижат список покупок. Теперь листок вырвали, а вместо него красовалась записка от Романа: «Купи пиво, чипсы и майонез».
Я молча включила воду. Вымыла тарелки. Протёрла стол. Подмела пол. Роман даже не повернул головы. Я уже давно перестала просить его помочь. Пробовала месяца три назад, на что услышала: «Ты женщина — ты и убирай. Мужики посуду не моют и у плиты не стоят». После этого я больше не спрашивала.
Но именно в тот вечер внутри что-то щёлкнуло. Может, сказалась усталость. Может, ноябрьская серость за окном, такая же серость в квартире и такая же — внутри груди.
— Роман, — сказала я, остановившись в дверном проёме. — Можно вопрос?
— М-м? — не отрываясь от экрана, протянул он.
— Ты сегодня чем занимался?
— Работал.
— До скольки?
— До четырёх. Потом приехал домой и прилёг.
— То есть с четырёх до восьми ты лежал. С восьми до двенадцати тоже лежал. Потом с двенадцати до утра снова будешь лежать. А когда ты вообще что-нибудь делаешь?
— Алина, я устал. Понимаешь? Устал. Я весь день на ногах.
— Я тоже на ногах. Только я под землёй, с тремястами людьми за спиной. А когда возвращаюсь, дома бардак, посуда грязная, пиво выпито, и мне ещё объясняют, что я недостаточно уважаю мужчину.
— Мужчина в семье главный, — сказал он, даже не посмотрев на меня. — Ты женщина, вот и занимайся домом. Я деньги приношу.
— Роман, ты принёс двадцать тысяч гривен. Я — пятьдесят шесть. Коммуналка за мою квартиру — почти четыре тысячи восемьсот. Еда на нас двоих — около четырнадцати тысяч. Тебе на дорогу до работы уходит ещё тысяча шестьсот в месяц. По факту ты закрываешь треть расходов, а живёшь так, будто приехал на полный пансион. Что именно ты принёс в этот дом, кроме чипсов?
Он наконец повернул голову. Лицо у него было красное — то ли от пива, то ли от задетого самолюбия.
— Ты меня не уважаешь, — процедил он. — Не ценишь. Жена должна мужа слушаться как Бога, а не тыкать деньгами. Моя мать отца слушалась, и жили нормально.
— Нормально? — я устало посмотрела на него. — Твой отец запил и ушёл, когда тебе было пять лет. Это ты называешь нормальным?