На обивке расползались белёсые разводы — то ли соус, то ли ещё какая-то гадость. Я даже разбираться не стала. Открыла холодильник: внутри сиротливо лежали два яйца и недопитая бутылка кефира. А ведь зарплату мне выдали только вчера. Я после смены зашла в магазин, набрала еды на неделю: мясо, овощи, молочку, крупы. Всё. Роман умудрился уничтожить это за двое суток. За два дня.
Я стояла посреди коридора и просто смотрела на этот хаос. В теле была такая пустота, что казалось — ещё секунда, и я осяду прямо на пол. Одиннадцать часов на линии, перед этим всего четыре часа сна, а дома меня ждало вот это.
Убираться я не стала. Даже мысли такой не возникло. Прошла на кухню, опустилась на стул и просидела так несколько минут. В квартире было почти тихо, если не считать громкого храпа Романа из комнаты. Он спал. Разумеется, спал. Он ведь, бедный, «устал после работы».
И именно тогда меня словно щёлкнуло изнутри. Впервые я поняла это абсолютно ясно: меня вымотала не работа. Работа — она и есть работа. Я к ней привыкла. Я вожу составы, мне нравится вести поезд, я знаю каждый изгиб пути, каждый сигнал, каждую вибрацию рельсов. Там я на своём месте.
Я устала не от смен.
Я устала от него.
От ощущения, что собственная квартира мне уже не принадлежит. От того, что я возвращаюсь домой — и сразу должна мыть, собирать, оттирать. От того, что приготовлю ужин — и всё равно «не так». От того, что плачу за всё — и этого, оказывается, мало. От бесконечного внушения, что я обязана. Обязана жарить, варить, стирать, убирать, терпеть, молчать, прописывать, оформлять кредит, слушаться.
Вспомнилась мама. Она тридцать лет отработала на заводе фрезеровщицей. Отец ушёл, когда мне было семь. Мама поднимала меня одна. Не ныла, не заламывала руки, не повторяла, что кому-то что-то «должна». Просто работала и жила. И меня учила одному: «Алина, запомни, ты никому ничего не обязана. Только самой себе».
Я сидела за кухонным столом, смотрела на ложку, намертво приклеившуюся к засохшей каше, и думала: мама, прости. Кажется, я тебя подвела.
Тут Роман проснулся.
Он вышел из комнаты, потянулся, широко зевнул. Увидел меня — в форме, с красными глазами, с рюкзаком, раздутым от вещей, — и совершенно буднично произнёс:
— Ты чего сидишь? Иди спи. И завтра нормальный обед сделай, не как вчера. Вчера это есть было невозможно. Рис пересушила, мясо как подошва. Ты вообще готовить умеешь?
Я подняла на него глаза. Смотрела долго, не отвечая. Видимо, он решил, что я просто обиделась, и снисходительно добавил:
— Да не дуйся ты. Я же по-хорошему говорю. Учиться надо, вот и всё. Хочешь — мать тебя научит.
— Роман, — сказала я.
Голос прозвучал так спокойно и тихо, что я сама на секунду удивилась.
— Сядь.
Он сел. Не потому, что вдруг решил меня послушаться. Просто тон был непривычный. Я знала этот голос. Именно так я объявляю остановки в поезде: ровно, сухо, без лишних эмоций. Обычно после такого в вагоне люди сами притихают.
— Роман, повторять не буду, — сказала я. — Собирай вещи. Сегодня. Пока я на смене. И уезжай к своей матери в ваше село.
Он не сразу понял. Сидел напротив и моргал.
— Что? Ты чего несёшь?
— Ничего я не несу. Я три месяца пыталась придумать, как заставить тебя подняться с дивана. Не вышло. Поэтому собирайся и уходи. К матери, к приятелю, куда угодно. Завтра ты здесь не ночуешь.
— Ты не имеешь права! Я здесь живу!
— Это моя квартира, Роман. Моя. Я её покупала. Я за неё платила. Я оплачиваю коммуналку, продукты, всё остальное. Ты здесь не прописан. В договоре тебя нет. Ты гость. А гости не выносят хозяевам мозг.
Он резко поднялся. Лицо пошло неровными красными пятнами.
— Ах вот как? Да ты вообще понимаешь, что говоришь? Без меня пропадёшь. Кому ты нужна такая? Тридцать лет, в метро работаешь, готовить толком не умеешь, характер — как у трамвая. Ни разговора нормального, ни ласки. Я один тебя такую терпел. Другого дурака не найдёшь.
— Возможно, я и трамвай, Роман. Зато трамвай хотя бы движется по рельсам. А ты вообще никуда не движешься. Ты едешь только на диване.
— То есть ты меня выгоняешь? После всего? Я ради тебя переехал, село оставил…
— Ты не село оставил, Роман. Ты мать свою оставил. А ко мне приехал потому, что в селе надо работать, а в Киеве тебе нужно было где-то бесплатно спать. Ну вот, выспался. Достаточно.
После этого он сменил тон. Сначала надулся, потом вдруг заговорил жалобно, будто не оскорбился, а всё «осознал»:
— Алин, ну ладно. Ну вспылила ты. Давай спокойно поговорим. Я буду помогать. Правда. И убираться буду, и готовить. Зачем сразу так рубить?
— Роман, ты полгода обещал, что начнёшь помогать. Каждый раз одно и то же: «С понедельника». У тебя ни один понедельник так и не наступил.
— Ну сейчас точно наступит.
— Нет.
— Почему?
— Потому что помогать ты не собираешься. Ты хочешь, чтобы я тебя прописала, оформила на себя кредит на мотоцикл, варила борщ и молчала. А я больше не буду.
Он замолчал. Примерно на минуту. Потом выдавил:
— Ладно. Уйду. Только ты ещё пожалеешь.
— Может быть. Но сейчас — собирай вещи.
Я ушла на смену. Когда закрывала за собой дверь, он всё ещё сидел на кухне, неподвижный, будто его выключили. Я даже не обернулась.
Сразу Роман, конечно, не ушёл. Я это понимала. Слишком уж жалко ему было расставаться с диваном, полным холодильником и бесплатным интернетом.
Вечером на работе телефон начал вибрировать. На экране высветилось его имя. Первый звонок я сбросила. Потом второй. Третий. Четвёртый. Пятый. На шестом я всё-таки ответила, потому что диспетчер за стеклом кабины посмотрел на меня и выразительно поднял бровь: мол, решай уже свои личные дела и не отвлекайся.
— Алина, я серьёзно, — начал Роман. — Подумай нормально. Я мужчина, я тебе нужен. Одна останешься — с ума сойдёшь.
— Роман, я уже полгода одна. Ты просто находишься рядом физически. Это разные вещи.
— Ну Алин… Давай сначала попробуем. Я честно изменюсь.
— Ты останешься таким же. Ты не стал другим, тебе просто сейчас неудобно, и поэтому ты готов обещать всё подряд. А как только снова появятся диван, пиво и телевизор, ты опять начнёшь рассказывать, что я неправильно жарю яичницу.
В трубке повисла пауза. Потом он спросил уже совсем другим голосом:
— Ну хорошо. А с пропиской что? Ты хотя бы пропиши меня.
— Роман, ты не прописан. Не прописан, не вписан и не выписан. Ты просто больше здесь не живёшь. На этом всё. И не звони мне на работу.
Я отключилась. И вдруг поняла, что руки у меня совершенно не дрожат. Я думала, меня накроет — злостью, страхом, жалостью, чем угодно. Но внутри было тихо. Так бывает, когда довёл поезд до конечной, плавно остановил состав, открыл двери — и можно наконец выйти.
Домой я вернулась поздно, почти к полуночи. Роман всё ещё был в квартире. Вещи он собрал в два пакета: жёлтый из АТБ и синий из «Сильпо». В жёлтом торчала одежда. В синем лежали старая эмалированная кастрюля его матери и кружка с надписью «Нахлебник», которую он когда-то привёз из села. Под мышкой он держал маленький старый телевизор с отколотым углом. Его он тоже приволок от матери, хотя мы им ни разу не пользовались — у меня был свой.
Он стоял в прихожей, уже в куртке, с этими нелепыми пакетами, и выглядел не столько обиженным, сколько растерянным. Как человек, который до последнего не понял, что на самом деле произошло.
— Ну… — протянул он. — Я пошёл.
— Иди, Роман.
— Ты ещё… пожалеешь.
— Возможно. Иди.
Он вышел. Дверь закрылась с хлопком, но не сильным — так, вполсилы. Будто он хотел шарахнуть громко, но в последний момент испугался, что соседи услышат.
Я ещё немного постояла в коридоре. Потом сняла ботинки и прошла на кухню. Вымыла кастрюлю, в которой он вчера варил сосиски и бросил грязной. Протёрла стол. Подмела пол. Перемыла посуду. Навела порядок.
Потом легла. И впервые за полгода уснула без футбола на фоне.