Она, между прочим, пытается быть полезной: готовит, порядок наводит. Тебе самой ведь удобнее — пришла после работы, а дома уже всё сделано.
На следующий день, дождавшись момента, я решила вернуть прежний код на замке. Свой код. В конце концов, это моя квартира, и я имела полное право хотя бы в собственном доме чувствовать себя защищённой.
Но стоило мне подойти к двери, как за спиной почти бесшумно возникла Тамара Ивановна.
— Даже не начинай, дорогая, — произнесла она с такой уверенностью, будто распоряжалась не чужим жильём, а собственной дачей. — Андрей сказал: теперь будет тот код, который я точно запомню. Дата моего рождения. А то я в прошлый раз за хлебом вышла и чуть в подъезде не застряла. У меня давление, мне волноваться нельзя.
Я схватила телефон и сразу набрала мужа.
— Андрей, ты уже совсем границы потерял? — голос у меня дрожал от злости. — Ты поставил на замок моей квартиры день рождения своей матери? Ты вообще понимаешь, насколько это ненормально звучит?
— Это называется забота о пожилой женщине, Марина, — отозвался он ледяным тоном. — Не нравится код — привыкнешь. Теперь мы живём втроём, и мамины удобства тоже нужно учитывать. Ей в её возрасте важнее спокойствие и стабильность, чем твои капризы.
К вечеру я вспомнила о подарках, которые привезла из командировки. Среди них был кашемировый палантин для свекрови. Я всё ещё наивно надеялась, что вежливый жест хоть немного смягчит атмосферу.
— Ой, Мариночка, ну спасибо, конечно… — Тамара Ивановна взяла палантин двумя пальцами, внимательно пощупала ткань. — Только цвет какой-то непрактичный, быстро испачкается. И тоненький совсем, вряд ли от него тепло будет. Положу пока в шкаф, может, потом кому-нибудь на юбилей передарю. Зато я тебе кое-что полезное нашла!
Она с видом благодетельницы вытащила из пакета старую ночную рубашку — выцветшую, растянутую, с грубым начёсом.
— Вот это носи. А то спишь в своих кружавчиках, только здоровье губишь. Простудишься ещё. Тебе себя беречь надо, как потом рожать собираешься?
Я резко посмотрела на Андрея, ожидая хотя бы намёка на защиту. Но он лишь равнодушно пожал плечами.
— Мама дело говорит, Марин. Перестань задирать нос. Поблагодари нормально за подарок.
За ужином, состоявшим из разваренных макарон и тех самых тяжёлых жирных котлет, Тамара Ивановна как бы невзначай завела новую тему:
— Андрюша, я сегодня заглянула в кабинет Марины. Там такой огромный стол стоит. И зачем ей столько места? Может, сделаем там мне комнату? А её бумаги можно в прихожую убрать. Она всё равно дома почти не сидит, всё по командировкам да по делам.
Андрей перевёл взгляд на меня, и в этот миг я увидела в его глазах не тепло, не растерянность, не желание примирить нас. Там был холодный, спокойный расчёт.
— В принципе, мама права, — сказал он. — Ты же пишешь, тебе ноутбука достаточно. На кухне посидишь, ничего страшного. А маме нужна отдельная комната с дверью, чтобы она могла спокойно телевизор смотреть и никому не мешать.
Я поднялась из-за стола, не сказав ни слова, и вышла из кухни.
В моей квартире. В жилье, купленном на мои собственные деньги ещё до брака. В доме, где каждая розетка, каждая полка, каждый цвет стены выбирались мной. Мне предлагали убрать рабочее место в угол кухни ради женщины, которая даже не удосужилась спросить, можно ли ей здесь распоряжаться.
И тогда до меня дошло: это были не бытовые недоразумения и не «сложный период». Меня методично вытесняли из моей же жизни. И страшнее всего было то, что главным участником этой тихой оккупации оказался Андрей — мой муж, человек, которому я доверяла.
После ужина я не просто ушла в спальню. Я закрылась изнутри на защёлку. В собственной спальне, где Андрей и его мать уже вели себя так, будто им всё принадлежит.
Я сидела на кровати, сжимая в руках тот самый кашемировый палантин, который Тамара Ивановна пренебрежительно назвала марким. В голове снова и снова било одно: «Это мой дом. Моя квартира. Моя».
Но сильнее всего меня ранило не поведение свекрови. С ней всё было более или менее понятно. Больше всего пугал Андрей. Мужчина, с которым я три года делила быт, планы, отпуск, счета и разговоры перед сном, вдруг оказался совершенно чужим. Как он посмел поменять код на моей двери? Как позволил матери трогать мои вещи, передвигать мебель, решать, где мне работать и что носить?
И тогда я окончательно поняла: их намерения куда серьёзнее, чем просто пережить ремонт.
Ближе к двум часам ночи, когда из гостиной раздавался громкий, раскатистый храп Тамары Ивановны, я осторожно вышла в коридор. Хотела всего лишь выпить воды. Но из-под кухонной двери пробивалась узкая полоска света.
На кухне сидел Андрей. Он склонился над телефоном и быстро что-то печатал, полностью погружённый в переписку.
Я не стала входить. Просто замерла в полутени коридора и стала смотреть.
Через минуту он положил телефон на стол и вышел в туалет. Не знаю, что именно мной двигало — подозрение, страх или какое-то животное предчувствие, — но я бесшумно проскользнула на кухню.
Экран ещё не успел погаснуть.
От увиденного у меня похолодели пальцы. На телефоне была открыта страница популярного сайта недвижимости. Объявление гласило: «Срочно продам квартиру в хрущёвке. Собственник».
Ниже виднелась переписка с риелтором. Андрей писал, что продажу нужно провести как можно быстрее, и следующая строка начиналась с признания о матери, которую он уже перевёз.
