— Какое еще законное основание?! — первой взорвалась Ольга, выскочив из кухни с половником, будто с оружием. — Мы не чужие люди, мы родня! Из Павлограда приехали, в отпуск! Татьяна Сергеевна подтвердит: здесь ее сын живет!
Лейтенант даже бровью не повел. Он еще раз взглянул в бумаги и сухо произнес:
— Сын зарегистрирован по иному адресу. Данная квартира полностью принадлежит Марине Михайловне. Ее письменного согласия на ваше проживание здесь нет. Поэтому прошу освободить помещение добровольно. На сборы дается сорок минут. Если откажетесь, вас доставят в отделение для выяснения личности и оформления административного материала.
— Да вы что себе позволяете?! — пронзительно выкрикнула Татьяна Сергеевна. — Андрей, ты слышишь?! Скажи ему! Скажи этой… что ты тут хозяин! Или ты уже не мужчина?
Андрей дернулся, словно его толкнули в спину. Он открыл рот, но слов не нашел. Перевел взгляд с полицейского на крепких охранников, потом на сумки Артёма, валявшиеся посреди коридора, и наконец посмотрел на Марину.
Она стояла спокойно. В ее лице не было ярости, не было торжества, даже обиды уже не осталось. Только ледяная отстраненность. Такая пустота, в которой для него больше не нашлось места. Ни для его оправданий, ни для вечного желания быть хорошим сыном, ни для привычного «ну потерпи».
— Мам… — выдавил Андрей глухо. — Собирайтесь. Поедем к тебе.
— Ко мне?! — взревела Татьяна Сергеевна, мгновенно позабыв о своем больном сердце. — У меня в комнате ремонт не закончен! Обои ободраны! И квартирант живет, между прочим, деньги платит! Куда я их дену? Себе на голову посажу?
— Тогда на вокзал, — ровно сказала Марина. — Время пошло. И, кстати, десять минут уже прошли.
После этих слов квартира окончательно превратилась в шумный, злой муравейник. Ольга рыдала навзрыд и запихивала одежду в сумки комками, попутно проклиная «зажравшихся киевлян» и обещая Марине все беды мира. Артём, мрачный как туча, дергал на себя кроссовки и сквозь зубы цедил такие выражения, что даже один из охранников неодобрительно покосился в его сторону. Кирилл ныл из-за прерванной игры и никак не хотел выпускать телефон, а Даниил, перепуганный происходящим, молча жался к матери.
Татьяна Сергеевна металась по комнатам, то хваталась за грудь, то вдруг бросалась к Марине, пытаясь выхватить у нее документы. Но каждый раз на ее пути спокойно возникал один из охранников. Без грубости, без лишних слов — просто становился перед ней широкой стеной, и свекрови приходилось отступать.
— Ты еще пожалеешь, девчонка, — шипела она, натягивая плащ. — Андрей от тебя уйдет, вот увидишь! Кому ты такая нужна? Гордая, пустая, никому не родившая! Сгниешь одна со своими книжками!
Марина посмотрела на нее без малейшего страха.
— Посмотрим, кто и о чем будет жалеть, — тихо ответила она.
Андрей все это время метался между матерью и женой, словно надеялся в последний момент удержать сразу два рушащихся берега. Когда клетчатые баулы, пакеты и детские рюкзаки наконец вынесли на лестничную площадку, он подошел к Марине и осторожно попытался взять ее за руку.
— Марин… ну прости, — заговорил он быстро, сбивчиво. — Я понимаю, мы перегнули. Все вышло ужасно, согласен. Давай я сейчас отвезу их на вокзал или к маме, разберусь, а потом вернусь. Мы спокойно поговорим. Начнем заново, а?
Она отступила на шаг и спрятала ладони в карманы халата.
— Твои вещи стоят в трех коробках возле шкафа, Андрей. Я собрала их утром, пока вы спали. Виктор Павлович поможет вынести. Ключи положи на тумбочку.
Он побледнел.
— Марина, ты из-за какой-то ерунды ломаешь семью! — почти выкрикнул он, и в его голосе впервые прозвучало настоящее отчаяние.
— Семья, Андрей, — сказала она негромко, — это когда человека защищают. А не отдают его на растерзание, чтобы снова выглядеть послушным мальчиком перед мамой. Прощай.
Несколько секунд он стоял неподвижно. Потом медленно опустил глаза, достал связку ключей и положил ее на тумбочку у входа. Металл звякнул о деревянную поверхность неожиданно громко.
Дверь за ними закрывалась тяжело, с глухим металлическим стуком. Щелкнул замок. На лестничной клетке еще какое-то время слышались возмущенные крики Татьяны Сергеевны, ругань Артёма, плач детей и нервный голос Андрея, пытавшегося всех утихомирить. Потом лифт увез их вниз, и звуки постепенно растворились.
В квартире наступила такая тишина, что Марина сначала даже растерялась. После чужих голосов, ссор, запахов и бесконечного движения эта тишина казалась почти нереальной.
Она медленно прошла по комнатам и осмотрела свое жилье, словно видела его после долгой осады. На полу темнели липкие пятна. В воздухе висел тяжелый запах дешевого табака, жареного сала и чужого присутствия. На кухонном столе лежали крошки, у раковины громоздилась грязная посуда. На полу возле серванта валялись осколки бабушкиной чашки — той самой, с тонкой синей каймой, которую она берегла много лет.
Работы предстояло немало.
Марина подошла к окнам и распахнула их настежь одно за другим. В квартиру ворвался прохладный осенний воздух. Он зашевелил занавески, прошелся по комнатам, словно выметая духоту, обиды и следы людей, которые слишком долго чувствовали себя здесь хозяевами.
Потом она достала ведро, тряпки, резиновые перчатки. Из шкафа вынула старый проигрыватель и поставила пластинку с джазом. Мягкая музыка осторожно разлилась по квартире, заполняя пустоты там, где еще недавно звучали крики.
Впереди были генеральная уборка, новые замки на двери, разговор с юристом и документы на развод. Нужно было привести в порядок дом, вещи, мысли и жизнь.
Но впервые за очень долгое время Марина вдохнула полной грудью. Легко. Свободно. Без страха, что кто-то снова потребует от нее подвинуться.
Теперь она больше не собиралась никому уступать место в собственной жизни. И в собственном доме.