Марина Викторовна сделала несколько глотков уже остывающего чая, взяла телефон и стала печатать ответ. Писала не торопясь, то и дело возвращаясь к началу и поправляя фразы. Ей не хотелось ни грубить, ни объяснять, почему она не обязана никому помогать бесплатно. Только спокойно, сухо и по существу.
«Ольга Андреевна, добрый день. Сейчас я работаю на фрилансе и беру проекты официально. Моя ставка — тысяча восемьдесят гривен за час. Квартальный отчёт обычно занимает десять-двенадцать часов, в зависимости от объёма документов. Взяться могу. Если нужен договор с ФОП — пришлю реквизиты. Исходные данные можно отправить на почту: [адрес]. После просмотра материалов назову точное количество часов».
Она нажала «отправить» раньше, чем успела передумать.
Чай совсем остыл. Марина Викторовна поставила чашку в микроволновку, потом вернулась к столу и раскрыла ноутбук. Сначала поработала час, затем ещё примерно полтора, после чего всё-таки сделала паузу. Телефон лежал рядом экраном вниз. Она перевернула его и посмотрела.
Ничего.
Ольга Андреевна была в сети, но сообщения не прислала.
Марина Викторовна коротко усмехнулась, отложила мобильный и пошла в спальню докрашивать подоконник. Ремонт она начала ещё две недели назад, но дело растянулось: после полного дня за компьютером спина уже не слушалась, а нанимать маляра казалось лишней тратой.
Окно спальни выходило во двор. Проводя кистью вдоль штапика, Марина Викторовна видела, как соседка из третьего подъезда выгуливает таксу. Собака забавно семенила короткими лапами, всё время что-то вынюхивая у бордюра. Соседку звали Ирина Михайловна.
Иногда они вместе сидели на лавочке: Ирина Михайловна — с таксой, Марина Викторовна — с кофе из ближайшей кофейни. После того как ежедневные поездки в офис остались в прошлом, таких дворовых разговоров в её жизни стало заметно больше. И, если честно, это ей даже нравилось.
Об Ольге она вспоминала весь день. Не с раздражением и не с обидой — скорее с каким-то усталым удивлением.
Перед глазами всплывал прежний офис: угловой кабинет, из окна которого была видна парковка. Высокий шкаф с папками, который Ольга Андреевна почти никогда не закрывала, объясняя, что дверцы «крадут воздух». Кофемашина, купленная всем отделом вскладчину, и капсулы, которые почему-то вечно заканчивались именно в тот момент, когда покупать их шла Марина, хотя кофе пили все. Её рабочий стол возле окна. Фикус, который она поливала каждую среду. Расчётные ведомости, в которых годами не находили ни одной ошибки.
«Мы очень ценим ваш вклад, но сейчас вынуждены сокращать расходы».
«Поймите, это не имеет к вам личного отношения».
И всё-таки имело. Ещё как имело. Просто теперь, спустя два года, это самое «личное» выползло из телефона в виде фамильярного обращения: «Марина». Когда она подчинялась Ольге Андреевне, никакой «Мариной» для неё не была. При коллегах та всегда называла её Мариной Викторовной — подчёркнуто вежливо, почти официально.
«Мариной» она становилась ближе к вечеру, когда офис пустел, а она одна оставалась доделывать срочный отчёт. Тогда Ольга Андреевна перед уходом домой заглядывала к ней, доставала из тумбочки шоколадку и говорила: «Марина, ну давай ещё часик — и разбегаемся».
И ведь тогда Марине Викторовне это даже было приятно. Казалось, между ними есть какое-то особое доверие. Не как с бухгалтерами, не как с прорабами, а именно с ней, с генеральным директором. Почти дружба.
За эту иллюзию она заплатила слишком дорого. Увольнением. Двумя годами фриланса. Ночами без сна над чужими сметами и чужими таблицами. Тревожным ожиданием первых оплат, когда каждый день проверяешь счёт и пытаешься не думать о коммуналке.
А ещё — паникой, которая накрыла её в пятьдесят шесть, когда стало ясно: рынок труда смотрит на неё совсем не так, как она привыкла смотреть на себя. Потом она всё-таки выкарабкалась. Сама. Без протекции, без чьей-то жалости, только за счёт опыта, аккуратности и тех связей, которые сумела выстроить уже после увольнения.
И теперь ей предлагали вспомнить «старую дружбу».
К вечеру домой вернулся сын.
Дмитрию было тридцать. Он работал в таксопарке по графику сутки через трое. После развода родителей остался жить с матерью, хотя их быт давно больше напоминал соседство: у него была своя комната, свой небольшой холодильник, своя микроволновка.
Квартира позволяла так существовать — трёхкомнатная, не тесная. Бывший муж свою долю не выделял и продавать ничего не собирался, просто жил отдельно.
— Есть будешь? — спросила Марина Викторовна из кухни.
— Я пиццу заказал, — ответил Дмитрий из коридора, стаскивая ботинки.
— Я картошку сварила. И курица есть.
— Мам, я же сказал: пиццу.
Она спорить не стала. Дмитрий давно вырос, и уговаривать его насчёт еды было совершенно бесполезно. Внешне он пошёл в отца: высокий, метр восемьдесят пять, плечистый, с тёмными волосами.
А вот характер достался от неё. Такой же упрямый. Такой же сдержанный на слова. После развода он никого вслух не обвинял, но с отцом встречался редко. Почему — не объяснял.