Она чуть повернула голову в сторону Андрея, словно представляла его заново.
— Вот он. Тогда ему было совсем ничего, первый день на свете. А орал так, что я сразу поняла: не пропаду. Справлюсь.
Матвей тихо прыснул. Андрей тоже не удержался и рассмеялся, хотя смех вышел немного дрожащим. Галина Викторовна промокнула щёку краешком платка, будто рассердилась на саму себя за эту внезапную мягкость, и уже обычным строгим тоном сказала:
— Хватит на меня смотреть. Пирог стынет.
Кот, явно оскорблённый тем, что все вдруг развеселились без его разрешения, перемахнул на подоконник и принял такой вид, будто происходящее к нему совершенно не относится. Матвей проследил за ним взглядом: тот наконец слез со шкафа, важно прошёл к миске, будто был здесь главным. Потом мальчик посмотрел на пирог и снова на Галину Викторовну.
— Он правда с капустой?
— Правда. С капустой.
— Я такой никогда не пробовал.
— Тогда садись и пробуй.
Они устроились втроём за небольшим кухонным столом. Галина Викторовна аккуратно разрезала пирог, положила каждому по куску. Матвей ел неторопливо, почти торжественно, бережно откладывая корочку на край тарелки, словно выполнял очень ответственное поручение. Через несколько минут он поднял глаза и спросил:
— А я потом смогу ещё приехать? На выходные?
Андрей молча взглянул на мать. Та едва заметно кивнула.
— Сможешь, — ответил он.
— А если не только на выходные?
— А насколько?
— Насколько вы разрешите.
— Насколько сам захочешь.
Матвей замер. Его серые глаза смотрели серьёзно и внимательно — слишком по-взрослому для восьми лет.
— Честно?
— Честно.
Через полгода всё было решено. Но до этого пришлось пройти длинную дорогу: заявления, справки, комиссии, проверки, разговоры в кабинетах, где пахло бумагой и старой мебелью. Галина Викторовна сопровождала сына каждый раз. Надевала своё лучшее платье и непременно брала с собой тот самый коричневый чемодан — держала его на коленях, как оберег.
Вера Павловна, занимавшаяся их делом, в конце концов не сдержалась и сказала:
— Вы понимаете, да? На таких людях, как вы, вся эта система и держится.
В декабре, в ясный морозный день, Матвей вышел из здания суда, прижимая к груди красную папку. На нём была новая синяя куртка, тёплые ботинки, а шею обнимал красный шарф — подарок бабушки. Он остановился на ступеньках, поднял лицо к бледному зимнему небу и вдруг произнёс:
— Папа.
Слово прозвучало осторожно, непривычно, будто мальчик пробовал его на вкус. Андрей опустился перед ним на корточки.
— Что?
— Я просто хотел узнать, как оно звучит.
— И как?
Матвей подумал и серьёзно сказал:
— Нормально. Я привыкну.
Галина Викторовна стояла рядом, в двух шагах, и снова прятала глаза в платок. А когда Матвей обернулся к ней, она протянула ему руку и тихо сказала:
— Пойдём, внучек. Пирог остынет.
Дом начинается не с ключей, не со стен и не с кровати. Дом начинается там, где тебя ждут.
Конец.