Меня привезли туда совсем крохой, в два года: родная мать, как потом сказали, просто не вытянула. Где она теперь — не спрашивай, я сама никогда этого не знала. А когда мне стукнуло шестнадцать, мне выдали вот этот чемодан, сто двадцать гривен на дорогу и фактически выставили за ворота. С ним я и начала жить.
Она ладонью медленно провела по потёртой крышке, будто касалась не старой вещи, а чьего-то тёплого плеча. Пальцы её заметно подрагивали.
— Потом я вышла замуж, появился ты. И я поклялась себе: стану такой матерью, какой у меня никогда не было. Самой надёжной. Самой настоящей. Я хотела, чтобы ты даже не догадался, откуда я вышла. Чтобы никогда, ни на секунду, не почувствовал того, что было во мне: будто тебя нигде не ждут.
— Но я-то тебя ждал, — тихо сказал Андрей.
— Знаю.
— Мам, я всегда чувствовал, что ты есть. Что ты рядом.
— Всё из-за этого чемодана, понимаешь? — Галина Викторовна сглотнула. — Стоит мне увидеть такого ребёнка, как Матвей, и внутри всё рвётся. Мне страшно за тебя. Страшно, что ты привыкнешь к нему, а тебе не разрешат его оставить. Что вы станете нужны друг другу, а потом вас разведут. Или что ты… — она запнулась, — что ты окажешься похожим на тех людей, которые когда-то взяли меня, а потом отдали назад.
— Тебя… возвращали?
Она еле заметно кивнула, так и не подняв взгляда.
— Два раза. Пока мне не исполнилось пять. Они говорили: «Не подошла». Представляешь? Не подошла. Будто я ботинки или платье не того размера. А я до сих пор слышу эти слова.
Андрей поднялся, обошёл стол и осторожно обнял мать за плечи. Сначала она не ответила на объятие — только застыла, как замирает испуганный зверёк, ожидающий удара. Потом, очень медленно, прислонилась к нему виском.
— Мам, — произнёс он почти шёпотом.
— Я не верну его, — сказал Андрей.
— Андрей…
— Не верну. Потому что у меня есть ты. Ты знаешь, каково это — когда тебя не ждут. И знаешь, каково, когда ждут. Ты же меня всю жизнь ждала, правда?
Она всхлипнула, не пытаясь скрыться.
— А если он сам не захочет?
— Тогда я буду ждать.
— А если комиссия решит иначе?
— Значит, будем бороться и разбираться.
В прихожей негромко скрипнула дверь. Оба сразу повернули головы.
На кухонном пороге стоял Матвей — босой, сонный, в помятой пижаме, с взъерошенными волосами и напряжённым, слишком взрослым взглядом. Он переводил глаза с Галины Викторовны на старый чемодан, потом на фотографию, лежавшую на столе.
— Извините, — пробормотал он. — Я не хотел слушать.
— Ничего, — хрипло ответила Галина Викторовна.
— Это вы на снимке?
— Я.
— Там вы совсем маленькая.
— Семь лет.
— Вы там жили?
— Жила.
Матвей немного помолчал, потом осторожно подошёл ближе и кончиком пальца коснулся потрёпанного угла чемодана.
— А потом вас кто-нибудь забрал?
— Нет, — сказала она. — Я ушла сама.
— И как было?
— Сначала очень трудно. А потом стало легче.
— А это «сначала» долго длилось?
Галина Викторовна посмотрела на него и вдруг улыбнулась. Улыбка вышла неровной, влажной от слёз, но впервые за вечер по-настоящему живой.
— Долго, Матвей. Но потом я встретила Андрея.