Она бесшумно вошла внутрь, замерла у косяка и несколько долгих секунд не сводила глаз с мальчика. Затем так же тихо вышла обратно, прикрыла дверь и вернулась к Андрею. Говорила она почти шёпотом, будто боялась, что ребёнок проснётся:
— Андрей, отвези его обратно.
— Что?.. — он не сразу понял, о чём она.
— Верни. Прямо сегодня. Пока всё ещё можно исправить.
— Мам…
— Я не враг тебе, — голос у неё сорвался, но она тут же заставила себя говорить ровнее. — Ты даже не представляешь, во что ввязался. Сначала привяжешься, начнёшь считать его своим, а потом придут из комиссии и скажут: «Вы нам не подходите». Или он однажды сам решит, что ты ему никто. Дети из таких мест не умеют держаться за людей. Они берут то, что им нужно, а потом исчезают. Больно будет тебе, не ему.
Андрей нахмурился.
— Мам, откуда ты можешь это знать?
— Знаю.
— Но откуда?
— Слышала, — резко ответила она.
Он смотрел на мать и вдруг заметил то, на что раньше никогда не обращал внимания: пальцы, стиснувшие край миски, побелели до синевы, а подбородок у неё едва заметно дрожал. Андрей осторожно взял её под руку, увёл на кухню, плотно прикрыл дверь и налил в стакан воды.
— Ты мне чего-то не говоришь, — тихо произнёс он.
— Не выдумывай ерунды.
— Ты никогда не рассказывала о своём детстве. Я думал, тебе просто неприятно вспоминать.
— Мне и правда неприятно.
— Почему?
Галина Викторовна медленно опустилась на стул. Миска с пирогами осталась стоять посреди стола, нетронутая; от неё тянуло тёплым запахом капусты и поджаренного лука. На стене размеренно, почти равнодушно тикали старые часы.
Некоторое время она молчала, потом сказала:
— Достань мой чемодан.
— Какой именно?
— Из кладовки. Коричневый. Ты знаешь.
Андрей действительно знал. Старый, потёртый, с металлическими уголками и ремнями вместо замков. Сколько он себя помнил, этот чемодан стоял в кладовке, и мать никогда не разрешала даже прикасаться к нему. Он принёс его на кухню и поставил на стол.
Галина Викторовна расстегнула ремни, подняла крышку. Внутри лежали вещи, сложенные с почти болезненной аккуратностью: маленькое детское платье с вышитыми цветочками, две выцветшие ленты, потрёпанная тряпичная кукла без одного глаза. Ниже обнаружилась небольшая фотография в самодельной картонной рамке.
На снимке у входа в серое двухэтажное здание стояли двое: сухощавая женщина в строгом пальто и девочка лет семи — с туго заплетёнными косами и огромными испуганными глазами.
— Кто это? — едва слышно спросил Андрей.
— Я.
— А женщина рядом?
— Воспитательница. Марина Сергеевна. Единственная, кто был ко мне по-человечески добр.
Андрей медленно сел на табурет.
— Мама… ты?..
— Я выросла там, — сказала Галина Викторовна. — До шестнадцати лет. В детском доме под номером три.