По полкам грохотало так, будто перед наступлением скрежетала бронетехника: кастрюли перекочёвывали с места на место, крышки звенели, а банки с крупами безжалостно отправлялись в самые дальние и мрачные углы шкафов.
Следом пал и санузел.
Мои кремы, маски и сыворотки одним махом были сгребены в пластиковый таз и выставлены в коридор, словно чужое барахло. Зато на стеклянных полках стройными рядами выстроились тюбики и баночки Марины Сергеевны — мази от суставов, растирки, какие-то бальзамы с тяжёлым запахом камфоры, аптечной пыли и старости.
Ближе к обеду на веранду торжественно пригласили соседку Ларису Павловну. Не для помощи, конечно. Исключительно как благодарную публику.
Марина Сергеевна разливала ей мою домашнюю наливку и вещала таким голосом, чтобы я, даже находясь в саду, не пропустила ни слова:
— Вот приехала молодых выручать. А то они совсем дом довели! В углах пыль, занавески какие-то без вкуса, в холодильнике одна сплошная химия. Придётся мне тут порядок наводить, пока всё окончательно не развалилось.
Я стояла у роз и спокойно срезала секатором сухие ветки.
Кажется, Сенека говорил что-то похожее: если не получается изменить ситуацию, измени своё отношение к ней.
Я так и сделала.
С этого момента я наблюдала за происходящим почти с научным любопытством — как биолог, которому выдали под микроскоп колонию особенно наглых простейших.
Вечером Дмитрий заглянул в нашу спальню. Вернее, уже не совсем нашу: «новая хозяйка» милостиво переселила нас туда, куда сочла нужным.
— Марин, ну чего ты дуешься? — он попытался обнять меня за плечи, включив привычную интонацию ласкового кота. — Мама ведь для нас старается. У неё суставы болят, ей нужна нормальная большая кровать. Не начинай конфликт. Будь мудрее. Уступи пожилому человеку, дай ей почувствовать, что она нужна.
Это знаменитое мужское «будь мудрее» обычно означает одно: «сделай так, чтобы мне было удобно, и не создавай проблем».
— То есть, чтобы твоя мама почувствовала себя нужной, я должна почувствовать себя лишней в собственном доме? — спокойно уточнила я, складывая плед.
— Да что ты опять! Это же наш дом, мы семья! — возмутился Дмитрий, привычно нажимая на чувство вины.
— Спокойной ночи, Дмитрий, — сухо сказала я.
Следующее утро началось не с птиц за окном, а с ровного щёлканья замков на чемоданах.
Я дождалась, пока Марина Сергеевна выйдет из спальни, и принялась за работу. На сборы ушло ровно двадцать минут.
Её байковые халаты, аптечные мази и пахнущие камфорой свёртки я укладывала с осторожностью сапёра: одно лишнее движение — и вся эта благоухающая артиллерия могла сдетонировать.
После её чемоданов, похожих на египетские саркофаги, в прихожую отправилась и большая спортивная сумка Дмитрия. В неё легли бритва, любимые рубашки, зарядки и последним — его ноутбук.